Он обнял меня у порога — крепко, как всегда. Уткнулся носом в шею. Пах детским шампунем и чем-то ещё, незнакомым.
Я не сразу поняла чем. Потом дошло: мужским одеколоном. Тем, что стоит в ванной у Анны с тех пор, как появился Виктор.
Мишке семь лет. Это мой внук. Единственный. Три года назад, когда Анна развелась с его отцом, я сидела с ним каждые выходные. Иногда брала на всю неделю. Мы лепили пельмени, ходили на каток в Сокольниках, читали про Незнайку — по очереди, абзац ему, абзац мне.
Он тогда говорил: бабуля, ты моя самая любимая.
Я верила.
Потом Анна познакомилась с Виктором. Хороший мужик, я не против. Правда, не против. Дочь улыбаться начала, Мишка получил нормальную семью. Я радовалась. Переехала к себе в Выхино, стала приезжать реже — раз в неделю, потом раз в две, потом раз в месяц. Всё как-то само собой вышло.
Не заметила, как стала гостьей.
Сегодня воскресенье. Я приехала в час дня с пирожками — Мишка любит с капустой. Дочь открыла дверь, обняла, сказала: «Мам, хорошо, что ты». Виктор поздоровался из кухни, не вышел. Это нормально, у них своя жизнь.
Просто я почувствовала: звонок в чужую квартиру. Открывают — и рады. Но это их квартира. Не моя.
Я прошла в детскую. Мишка сидел на полу, собирал конструктор. Рядом лежала раскрытая книжка — «Приключения Тома Сойера», старое издание с потрёпанной обложкой.
— Читаете? — спросила я.
Он поднял голову. Улыбнулся.
— Дядь Витя читает. Он каждый вечер читает. Уже до середины дошли.
Ком встал в горле. Я кивнула.
Пирожки с капустой лежали в пакете у меня в руках.
Мы сели на кухне — Анна, я, пирожки на тарелке. Виктор ушёл в магазин, Мишка остался в детской с конструктором. Хорошо так, тихо, по-воскресному.
Анна налила чай. Спросила про работу — я в школе преподаю, русский язык. Я рассказала про выпускников, про ЕГЭ, который уже в мае. Она слушала, кивала.
Раньше мы разговаривали иначе. Не о чём — а обо всём сразу. Могли сидеть три часа и не заметить.
Сейчас я посмотрела на часы через двадцать минут. Незаметно, чтобы она не увидела.
— Мишка как в школе? — спросила я.
— Хорошо. Четвёрки в основном. По математике пятёрка.
— Я думала, он гуманитарий.
— Витя с ним занимается. Он сам математик, в ИТ работает. Мишке нравится.
Я взяла пирожок. Жевала медленно.
За окном во дворе гоняли мяч мальчишки. Кто-то кричал: «Давай, давай!» Обычный московский двор, девятиэтажка, первый этаж — у Анны двухкомнатная, она сюда переехала, когда сошлась с Виктором.
— Мам, ты чего молчишь? — Анна посмотрела на меня.
— Ничего. Пирожки как?
— Вкусные. Как всегда.
Я улыбнулась. Она улыбнулась.
И обе смолкли.
Вернулся Виктор — с пакетом из «Пятёрочки», достал сок, йогурты, что-то в фольге. Поставил на стол, посмотрел на пирожки.
— О, с капустой? — сказал. — Мишка!
Мишка прибежал через секунду. Видно, ждал.
— Дядь Витя принёс йогурт?
— И кефир тебе, ты же просил.
Мишка взял йогурт, сел рядом с Виктором. Не рядом со мной. Я не сразу заметила — а потом заметила.
Я думала, это случайность.
— Баб, — сказал Мишка, не отрываясь от йогурта, — а ты умеешь в шахматы?
— Немного. Дедушка Коля учил меня когда-то.
— А дядя Витя меня учит. Уже ладью знаю и коня.
— Молодец.
— Мы каждый вечер играем.
Он сказал это так просто. Без умысла, без жестокости. Просто факт жизни: каждый вечер — дядя Витя. Раз в месяц — бабушка Таня.
Виктор потрепал его по голове. Сказал Анне что-то про ужин, она ответила. Обычный разговор. Я сидела рядом и чувствовала, что я здесь — как соседка, которую пригласили на чай.
— Мишенька, — сказала я, — а хочешь, я тебе сегодня почитаю? Том Сойер — хорошая книга.
Мишка посмотрел на Виктора. Я не сразу поняла зачем. Потом поняла: спрашивал разрешения. Или просто привык оглядываться на него.
— Можно, — сказал Виктор.
— Мы с дядей Витей до главы про кладбище дошли, — сказал Мишка. — Ты с той же главы продолжишь?
Горло перехватило. Я кивнула.
— Конечно.
— Тогда после обеда, ладно? Я сначала доделаю конструктор.
И убежал. Просто убежал — в детскую, к конструктору, к своей обычной воскресной жизни, в которой я — один из пунктов расписания.
Анна посмотрела на меня. Я отвела глаза.
— Мам, ты чего?
— Ничего, — сказала я. — Всё хорошо.
Виктор вышел в коридор — позвонили ему. Анна встала, начала убирать со стола.
Я смотрела в окно. Мальчишки во дворе всё ещё гоняли мяч. Тот же крик: «Давай, давай!»
Я думала: когда это произошло? Не со зла, не из-за обиды. Просто — расстояние. Час на метро, пересадка на «Текстильщиках», маршрутка. Раз в месяц — и ты гостья. Каждый вечер — и ты дом.
Всё правильно. Всё логично.
Просто от этого не легче.
После обеда я зашла в детскую.
Мишка лежал на кровати с книгой — уже открытой, на нужной странице. Ждал меня.
Я села рядом. Взяла книгу. На обложке — рисунок: мальчик с забором и кистью. Книга старая, потрёпанная, в таких изданиях читали ещё мы с Анной.
Пахло в детской пластиком от конструктора и чем-то сладким — наверное, тот йогурт.
За стеной в кухне Анна что-то убирала, позвякивала посуда. Виктор говорил по телефону — тихо, коридор приглушал голос.
Я нашла нужную главу. Начала читать.
Мишка слушал. Лежал, смотрел в потолок. Это хороший знак — значит, слушает по-настоящему, картинки видит.
Я читала страницу, две. Дошла до места, где Том с Геком идут ночью на кладбище. Остановилась — хорошее место, чтобы спросить.
— Ты боишься? — спросила я.
— Немного, — сказал Мишка. — Дядя Витя говорит, что это специально так написано. Чтобы интересно было.
Я закрыла книгу на секунду.
Просто закрыла. Пальцем держала страницу.
За окном проехала машина. Где-то хлопнула дверь в подъезде — гулко, как всегда в панельных домах. Я смотрела на Мишкины носки — один был синий, другой серый. Разные.
Почему-то я подумала о том, что раньше следила за его носками. Покупала одинаковые, по три пары сразу, в «Детском мире» на Преображенке. Чтобы не путались. Он маленький был, три года. Сам ещё не одевался.
Теперь ему семь. И носки разные. И я здесь раз в месяц.
— Баб, — сказал Мишка, — ты чего замолчала?
Я открыла книгу.
— Задумалась.
— О чём?
— О носках.
Он засмеялся. Тихонько, как смеются дети, когда взрослые говорят что-то странное.
— Ты смешная, — сказал он.
Я продолжила читать.
Голос у меня не дрожал.
Я не позволила ему дрожать.
Читала до конца главы. Мишка задремал — не дослушал, но это хорошо, это значит, что было спокойно и тепло. Я закрыла книгу. Посидела ещё минуту.
Потрогала его руку — тёплую, детскую. Он не проснулся.
Он не предавал меня.
Ни разу.
Просто у него теперь есть дядя Витя. Каждый вечер. Шахматы, книжки, кефир из «Пятёрочки». Жизнь рядом.
А у меня — час на метро и пересадка на «Текстильщиках».
Я собралась в пять вечера.
Анна проводила меня до лифта — они на девятом этаже. Стояла в дверях в домашних носках, обняла меня в прихожей крепко.
— Мам, приезжай чаще.
— Приеду.
— Не просто «приеду». Вот прямо на следующей неделе?
— Посмотрим.
Она отпустила. Я вышла.
Лифт спускался медленно. Я смотрела на своё отражение в металлической двери — мутное, расплывчатое. Пятьдесят пять лет. Учитель русского языка. Бабушка Таня.
Во дворе было уже прохладно — март, вечереет рано. Я нашла остановку, встала в очередь на маршрутку.
Ехала стоя, держась за поручень. Народу много — воскресенье, все возвращаются. Рядом молодая мама с коляской, мужчина с большой сумкой, бабуля с авоськой.
На «Текстильщиках» пересела на метро.
Уже в вагоне — пустом, в воскресный вечер всё-таки нашлось место — я достала телефон. Смотрела на экран. Хотела написать Мишке: «Дочитаем в следующий раз». Потом убрала телефон.
Он, наверное, уже ужинает. Или дядя Витя с ним играет в шахматы.
За окном метро — темнота, редкие огни тоннеля.
Я думала: он не виноват. Витя не виноват. Анна не виноват. Никто.
Просто так вышло. Бывает так — тихо, без ссоры, без предательства. Просто расстояние становится больше, а потом ты понимаешь, что уже не ты главная бабушка. Что главная — та, которая рядом. Жизнь.
Мишка будет помнить дядю Витю.
Меня — тоже будет. Наверное.
Я вышла на «Выхино». Поднялась наверх. Зашла домой. Сняла пальто.
На столе — пустая тарелка из-под завтрака, которую не убрала с утра. Тишина.
Я села на кухне.
Вспомнила: он смеялся над носками.
Сказал: ты смешная.
Это хорошо. Это — моё.
А вы, кто сейчас читает, — скажите: бабушка должна была переехать поближе? Или дочь должна была держать её место — как бы ни жили? Кто здесь не так поступил — или всё правильно, просто жизнь?
