Мне всегда говорили: будь скромной — и мужчина будет счастлив.
Я была скромной двадцать шесть лет.
Мужчина ушёл.
Мы с Андреем поженились в девяносто девятом. Мне было двадцать два, ему двадцать четыре. Свадьба скромная — кафе на тридцать человек, белое платье, взятое напрокат. Его мать Валентина одобрила: сказала, что видит во мне настоящую женщину. Не то что эти нынешние — с голыми животами и накрашенными глазами.
Я гордилась.
Я думала, что это и есть главное — быть правильной.
Готовила каждый день. Не полуфабрикаты — борщ, котлеты, пироги по выходным. Андрей приходил с работы, садился за стол, ел молча, смотрел новости. Я убирала посуду. Это было нормой. Так жили все вокруг, так жила его мать, так жила моя.
Одевалась тихо. Джинсы, водолазки, куртка без изысков. На корпоративах коллеги наряжались — я надевала строгое платье чуть ниже колена. Андрей один раз сказал:
— Ты всегда хорошо выглядишь.
Я думала, что это комплимент.
В две тысячи первом родилась Оля. Кесарево, три дня в больнице, потом домой — и сразу на ногах, потому что Андрею нужен был обед, а свекровь помогать не спешила. Я не жаловалась. Я думала, что так и надо — настоящая женщина не ноет.
Шли годы. Оля росла, я работала бухгалтером на заводе, Андрей строил карьеру инженера. В десятом году взяли ипотеку, переехали в нормальную квартиру на десятом этаже — наконец-то с лифтом, а то в старой пятиэтажке я замучилась с сумками. Жизнь была ровной. Правильной.
Я думала, что мы счастливы. Просто тихо счастливы — без драм, без скандалов. Разве не это главное?
Оля к тому времени выросла в человека, которого я не совсем понимала. Красила губы, носила джинсы в обтяжку, смеялась громко. Я иногда делала ей замечания — зря, наверное. Она смотрела на меня странно, как будто хотела что-то сказать, но не говорила.
— Мам, ты вообще для себя что-нибудь делаешь? — спросила она однажды за ужином.
— В смысле?
— Ну, для себя. Не для нас. Для себя лично.
Я не нашлась что ответить. Пошла мыть посуду.
Андрей в тот вечер сидел в телефоне. Это было в двадцать втором. Я сейчас понимаю — именно тогда всё уже началось. Но тогда я думала: устал человек, работы много, аврал на предприятии.
Я верила в это ещё три года.
* * *
Первый звоночек был глупым. Летом двадцать третьего Андрей начал следить за собой. Купил новый одеколон — не тот, привычный, который я дарила ему каждый Новый год, а какой-то другой, незнакомый. Стал ходить стричься раз в три недели вместо раза в два месяца.
Я решила, что это хорошо.
Я думала: наконец-то встряхнулся, следит за собой. Сказала ему об этом.
— Коллеги посоветовали, — буркнул он и ушёл в ванную.
Потом были командировки. Раньше их почти не было, а тут — то Екатеринбург, то Нижний, то снова Екатеринбург. Я собирала ему сумку, гладила рубашки, клала шоколадку в карман — в дорогу. Он не замечал шоколадку.
Свекровь Валентина позвонила в октябре.
— Марина, — сказала она своим обычным голосом, от которого у меня всегда немного сжимался желудок, — ты за мужем смотришь?
— В каком смысле?
— В прямом. Мужчина требует внимания. Ты бы приоделась что ли. А то ходишь как серая мышь.
Я объяснила, что Андрей сам всегда говорил, что ценит скромность.
— Говорил, — согласилась она. И помолчала. — Ты бы всё равно приоделась.
Я повесила трубку обиженная. Подумала: что она понимает. Это же она сама меня учила быть правильной. Двадцать лет учила.
Ошибку я сделала тогда же — в октябре. Надо было сесть и поговорить с Андреем. По-честному, напрямую: что происходит, почему ты стал чужим, куда пропадаешь. Но я не стала.
Я думала, что само пройдёт.
Вместо разговора испекла торт. Купила новую скатерть. Прибралась в квартире до блеска. Ждала, что он придёт домой и увидит — и что-то изменится.
Он пришёл поздно. Съел кусок торта. Сказал «вкусно». И ушёл в кабинет — работать.
Оля смотрела на меня через стол.
— Мам.
— Что?
— Ничего.
Встала. Ушла к себе.
Я убирала посуду и думала: наверное, я что-то не то делаю. Надо стараться сильнее. Надо быть лучше. Надо — ещё правильнее.
* * *
Переписку я нашла случайно.
Февраль двадцать пятого. Андрей забыл телефон на кухонном столе — вышел в душ и оставил. Телефон лежал экраном вверх. Пришло сообщение.
Я не хотела смотреть. Правда не хотела.
Но имя на экране было женским. Кристина.
Руки задрожали. Я взяла телефон.
Там было всё.
Переписка за два года. Фотографии. Голосовые сообщения, которые я не стала слушать — и так было понятно. Её сообщения были короткими, смешливыми. Его — такими, какими я не видела его никогда. Живыми. Тёплыми.
Одно его сообщение стояло перед глазами долго.
«С тобой я чувствую себя живым.»
Со мной, значит, не чувствовал.
Я поставила телефон обратно. Точно туда, где он лежал. Повернулась к плите. Борщ кипел. Я выключила огонь. Почему-то подумала про крышку — надо закрыть, чтобы не остывал. Закрыла. Стояла и смотрела на кастрюлю.
Андрей вышел из душа. Взял телефон. Не посмотрел на меня.
— Ужин готов? — спросил он.
— Готов, — сказала я.
Села напротив. Смотрела, как он ест. Думала: вот этот человек. Вот эти руки, эта привычка жевать медленно, эта манера держать ложку. Двадцать шесть лет.
Он так и не понял, что я знаю.
Я ему не сказала — в тот вечер. И на следующий день. Ходила по квартире, готовила, убирала, ездила на работу. Только Оля однажды зашла на кухню поздно ночью, когда Андрей уже спал, и спросила тихо:
— Мам, ты знаешь?
— Знаю.
Она села рядом. Мы помолчали.
— Давно? — спросила я.
— Полтора года наверное. Я случайно увидела. Не знала, говорить тебе или нет.
— Правильно не говорила, — сказала я.
— Это неправильно, мам.
Я не ответила. Пошла спать.
Разговор с Андреем случился через неделю. Воскресенье, после обеда. Оля уехала к подруге.
— Андрей.
Он поднял взгляд от телефона.
— Нам надо поговорить.
— О чём?
— О Кристине.
Пауза. Длинная.
— Ты давно знаешь?
— Неважно.
Он не стал отрицать. Не стал извиняться. Просто сидел — и в его взгляде было что-то, чего я не ожидала. Не вина. Усталость.
— Марина, — сказал он, — ты хорошая. Ты правда хорошая. Ты всё делаешь правильно.
— Но?
— Но я с тобой уже лет десять чувствую себя как на работе. Всё правильно. Всё по расписанию. Борщ в семь. Чистые рубашки. Никаких скандалов. — Вздохнул. — Я устал от правильности, Марина.
— А Кристина неправильная?
— Кристина — живая.
* * *
Прошёл год.
Мы развелись в мае. Квартиру суд поделил — он выплатил мне долю деньгами, я осталась здесь. Андрей съехал к Кристине. Живут в её однушке на другом конце города.
Свекровь Валентина позвонила один раз. Сказала, что я сама виновата. Что надо было быть поживее. Я не стала спорить. Повесила трубку и больше не брала её звонки.
Оля злится на отца. Я прошу её не злиться — его жизнь, его выбор. Но она злится.
Сижу на кухне. Поздно, почти полночь. За окном январь, темно. Чай давно остыл.
Думаю о том, что мне говорили всю жизнь. Мать говорила. Свекровь говорила. Какие-то статьи в интернете, которые я читала и кивала.
Мужчине нужна скромная женщина. Хозяйственная. Правильная. Не вызывающая.
Я была такой.
И я думала — всё это время думала — что правильность защищает. Что если делать всё как надо, то муж никуда не уйдёт. Что это договор: ты правильная — он остаётся.
Оказалось, договора не было.
Был просто я со своим борщом. И был он — которому нужно было что-то совсем другое. Что-то, о чём он никогда не говорил вслух. О чём мужчины вообще не говорят вслух. Потому что вслух они говорят про скромность и хозяйственность.
Кристина работает менеджером по продажам. Носит короткие юбки, смеётся громко. Оля рассказывала — они столкнулись как-то в торговом центре.
— Она нормальная, мам, — сказала Оля неловко. — Не злодейка.
— Я знаю, — ответила я.
Она не злодейка. Она просто живая. Как он и сказал.
А я была правильной.
Я думала, что это одно и то же.
Самое странное — я не злюсь на Кристину. Злюсь на себя. На то, что двадцать шесть лет жила по инструкции, которую мне дали другие люди. Что никогда не спрашивала — а чего хочу я? Что нравится мне? Что делает живой меня?
Не спрашивала. Некогда было. Борщ, рубашки, правильность.
Оля недавно принесла мне кофту — бордовую, яркую, с вырезом.
— Попробуй, — сказала она.
— Это не моё.
— Откуда ты знаешь?
Я примерила. Посмотрела в зеркало. Незнакомая женщина смотрела на меня оттуда — не старая, не молодая. Просто женщина.
Купила.
Надевать пока некуда. Но она висит в шкафу.
Бордовая.
Я думала, что правильная жена — это защита. Что за правильностью — как за стеной.
Оказалось — просто удобно. Для всех. Кроме меня.
Борщ на плите. Чистые рубашки в шкафу — только гладить их теперь некому.
И тишина такая, что слышно, как работает холодильник.
Как вы думаете — мужчины правда хотят то, о чём говорят? Или говорят одно, а выбирают другое? Напишите в комментариях — интересно, что думают женщины, прошедшие через похожее.
Если история отозвалась — поставьте лайк и подпишитесь. Здесь истории, в которых можно узнать своё.
