ино медленно стекало по белоснежной скатерти, растекаясь уродливым багровым пятном. Игорь замер с вилкой в руке, глядя, как капли падают в его тарелку с праздничным жарким. Кирилл стоял над ним, сжимая пустой бокал, и в его глазах Марина видела не ярость, а холодное, расчетливое удовольствие.
— Ой, рука дрогнула, — процедил Кирилл. — В этом доме пахнет чужим мужиком, мне противно здесь есть. Тебе не кажется, «дядя Игорь», что ты засиделся в гостях?
— Кирилл, извинись сейчас же! — Марина вскочила, её голос сорвался на визг. — У нас годовщина! Игорь — мой муж!
Сын медленно повернулся к ней. Он взял со стола свадебную фотографию в серебряной рамке — ту, где Марина и Игорь смеялись на фоне старой ратуши. Хруст ломаемого пластика и стекла прозвучал как выстрел. Кирилл бросил обломки в тарелку Игоря.
— Твой муж умер пять лет назад, мама. А это — просто сожитель, который метит на папину квартиру. Игорь, я предупреждал: ты здесь не задержишься.
Кирилл развернулся и вышел, с грохотом захлопнув дверь своей комнаты. Марина опустилась на стул, закрыв лицо руками. Игорь молча взял салфетку и начал вытирать стол. Его спокойствие пугало Марину больше, чем истерика сына.
— Марин, я пытаюсь, — тихо сказал он. — Полгода я терплю его выходки. Но он не просто подросток, он нас уничтожает.
На следующее утро приехала мать Марины, Светлана Ивановна. Она не стала разуваться, прошла на кухню и сразу начала атаку.
— Марина, ты совсем ослепла? Мальчик тает на глазах! Ты променяла единственного сына на этого… пришельца. Кирилл мне всё рассказал. Он чувствует себя лишним в собственном доме.
— Мама, это и мой дом тоже! Игорь любит меня, он заботится о нас!
— Потерпи его характер, Марина. Он — кровь твоя. А Игорь сегодня есть, завтра нет. Это квартира твоего покойного мужа, Кирилл здесь наследник по праву памяти. Ты эгоистка. Выгони Игоря, дай сыну дышать, иначе ты его потеряешь.
Светлана Ивановна положила на стол связку ключей.
— Я забрала у Игоря дубликат. Больше он не будет закрываться в вашей спальне. Кирилл должен иметь доступ ко всем комнатам, он здесь хозяин.
Марина смотрела на ключи и чувствовала, как её личное пространство сжимается до размеров коврика у двери. Вечером того же дня Игорь нашел свои рабочие костюмы в шкафу — они были изрезаны в лапшу.
— Моль съела, — бросил Кирилл, проходя мимо с тарелкой чипсов. — Или, может, тебе пора свалить, пока цел ты сам?
Марина бросилась к своему тайнику в шкатулке. Денег, которые Игорь отложил на ремонт кухни, не было. Шестьдесят тысяч рублей исчезли.
— Кирилл, верни деньги! Это деньги Игоря!
— В счет аренды, — усмехнулся сын. — Он тут полгода живет, пользуется моей ванной, моим светом. Считай, что он расплатился.
Через час в дверь постучали. На пороге стоял наряд полиции. Кирилл, прижимая к лицу лед, всхлипывал:
— Он ударил меня! Я просто попросил его не курить в коридоре, а он набросился на меня с кулаками! Мама, скажи им!
Марина посмотрела на сына. На его щеке наливался багровый синяк. Игорь стоял в коридоре, бледный как полотно.
— Марина, ты же была на кухне… ты слышала, что мы просто разговаривали. Я его пальцем не тронул.
Полицейский открыл блокнот.
— Гражданка, вы подтверждаете факт рукоприкладства со стороны сожителя?
Марина видела торжествующий взгляд сына из-за плеча офицера. Кирилл поставил себе этот синяк сам, она знала это. Но если она скажет правду, сын возненавидит её окончательно. Если солжет — Игорю грозит срок или как минимум депортация из её жизни.
— Он… он не бил его, — выдохнула Марина. — Кирилл упал в ванной.
Сын осекся. Его лицо исказилось от ненависти.
— Ах так? Ты выбрала его? Ну хорошо, мамочка. Ты об этом пожалеешь.
Кирилл начал планомерную осаду. Он приводил в дом компании подозрительных парней. Они топтали ковры, курили в лицо Игорю, включали музыку в три часа ночи. На все замечания Кирилл отвечал одно: «Это моя доля в наследстве, я имею право приводить друзей в свою собственность».
Однажды вечером, когда Игорь попытался вывести из спальни пьяного дружка Кирилла, тот выхватил нож.
— Убирайся из дома, — прошипел Кирилл, приставляя лезвие к груди отчима. — Прямо сейчас. Или я порежу тебя, и мама снова скажет полиции, что я «упал».
Игорь посмотрел на Марину. В его глазах была не мольба, а бесконечная усталость.
— Я ухожу, Марина. Я не могу на это смотреть. Ты выбираешь его каждый день, позволяя ему уничтожать нас. Прощай.
Он ушел в ту же ночь, забрав один чемодан. Кирилл на следующее утро выглядел подозрительно бодрым. Он перестал грубить, начал улыбаться. Но через неделю Марина нашла на кухонном столе документы. Предварительный договор купли-продажи 1/2 доли квартиры.
— Что это, Кирилл?
— Я продаю свою долю, мам. Зачем мне эта халупа с твоими слезами? Я нашел покупателей. Черные риелторы, но платят наличными и быстро. Задаток я уже профукал в клубе.
— Но они же выживут меня отсюда! Я останусь в коммуналке!
— Ты же сама говорила, что я здесь хозяин, — рассмеялся сын. — Я продаю свой дом. А ты живи с кем хочешь. Хоть с призраком папы, хоть с этим своим Игорем. Если он, конечно, захочет вернуться в квартиру, где в соседней комнате будут жить три уголовника.
Ловушка захлопнулась. Марина пыталась звонить Игорю, но он заблокировал её. Она пыталась просить мать о помощи, но та лишь ахнула: «Мальчику нужны деньги на старт жизни, Марина, не будь жадной».
Через три дня в дверь постучали новые «сособственники». Трое мужчин с тяжелыми взглядами просто зашли и начали снимать дверь в комнату Кирилла.
— Мы тут ремонт будем делать, хозяйка. Сын твой нам долю отписал. Так что привыкай к соседям.
Сын исчез. Он перестал брать трубку, как только получил остаток денег. Марина жила в аду две недели: в её ванной мылись чужие люди, из кухни пропадали продукты, ей угрожали, требуя продать свою долю за бесценок.
Она нашла Кирилла через месяц. В грязном притоне на окраине города. Он лежал на обоссанном матрасе, избитый, в полуобморочном состоянии. Его новые «друзья» отобрали у него все деньги в первый же вечер.
— Мамочка… — заскулил он, увидев её. — Спаси меня… они меня убьют. Я всё осознал… я больше не буду. Выкупи долю назад, у тебя же есть те деньги, что дедушка оставил? Мамочка, я сдохну здесь…
Марина смотрела на него. На своё единственное дитя. Она видела его грязные ногти, его лживые глаза. Даже сейчас, когда она обнимала его, прижимая к себе, она почувствовала, как его рука осторожно лезет в её карман, нащупывая кошелек.
Она застыла. Время будто остановилось. Она поняла, что он никогда не изменится. Он уничтожил её брак, её дом, её покой — и сейчас, в шаге от смерти, он продолжал воровать.
Марина медленно отстранилась. Она достала из сумки папку. Она заранее подготовила документы на передачу остатков его прав ей в обмен на погашение его долгов перед бандитами.
— Подпиши, Кирилл. И я отдам им деньги.
— Да, да, мамочка! — он быстро расписался, не читая.
Марина встала. Она вышла в коридор, отдала сумку с деньгами хмурому человеку у двери.
— Мы в расчете?
— В расчете. Забирай своего задохлика.
— Нет, — тихо сказала Марина. — Я забираю документы. А он… он взрослый человек. Он сам продал свой дом. Теперь пусть живет с этим.
Она вышла на улицу. Холодный воздух обжег легкие. Марина шла к машине, не оборачиваясь на крики сына из окна. Она совершила моральное детоубийство, вырезав из своего сердца опухоль, которую называла любовью.
Прошел год.
Марина живет одна в той самой квартире. Она выкупила долю у риелторов, вложив всё до последней копейки. Игорь вернулся в город, они иногда встречаются, но между ними — пропасть. Он не может забыть тот синяк в полиции, а она не может забыть, что ради свободы бросила сына в притоне.
Кирилл иногда звонит ей из колонии — его поймали на какой-то мелкой краже. Он просит передачки, плачет, называет её «любимой мамой». Марина слушает его голос, смотрит на обручальное кольцо на пальце и молча кладет трубку.
У неё есть стены. У неё есть тишина. Но в этой тишине она слышит только одно: как в пустом доме больше не пахнет ни любовью, ни жизнью. Она победила. Но когда она выключает свет, она понимает, что в этой войне выживших нет. Только стены. И ледяной холод внутри.
