Плинтус она заметила сразу.
Мы стояли в прихожей — Ольга, её подруга Вера, Наташа и я. Ремонт был готов ещё в пятницу. Всю субботу сохло, проветривалось. В воскресенье приехали смотреть.
Я думал — ну вот. Десять лет. Три ремонта. Последний — почти два месяца выходных. Покраска, плитка, гипсокартон. Всё сам. Материалы — наши с Наташей. Я думал: сейчас Ольга скажет хоть что-нибудь.
Она сказала.
— Плинтус-то криво положил, — бросила она Наташе, не глядя в мою сторону. — Ну ничего толком не умеет.
Вера кивнула. Наташа смотрела в пол.
Я стоял у двери и держал в руках пакет с остатками затирки. Держал и думал: вот и всё.
Плинтус был ровный. Я проверял уровнем.
Но это уже не имело значения.
Десять лет я таскал дрель в этот дом. Десять лет слушал «надо бы» и «а можешь». Переклеивал обои в спальне. Менял смеситель. Возил на дачу и обратно. Чинил машину — ту самую, которую тёща в прошлом году пересела на автобус, потому что «ездит плохо». Машина ездила нормально. Просто Ольге надоело просить меня на техосмотр.
Я делал всё это и думал: когда-нибудь она скажет спасибо.
Или хотя бы ничего не скажет.
Не дождался ни того, ни другого.
Всё началось в первый же год после свадьбы.
Мы с Наташей только въехали в съёмную квартиру на Щёлковской. Ещё коробки не разобрали. Позвонила Ольга: в ванной потёк кран. Сантехника ждать три дня, а у неё вода капает.
Я поехал.
Час в пробках. Кран заменил. Назад — снова час. Ольга налила чай, поставила печенье в вазочке и сказала: «Молодой ещё, руки приложить — это полезно».
Наташа потом объяснила: мама так выражает благодарность. Просто не умеет по-другому.
Я поверил. Я тогда вообще многому верил.
Через полгода — обои в зале. Ещё через год — плитка в ванной. Потом переезд с антресолями, когда Ольга решила разобрать вещи покойного мужа. Я таскал коробки шесть часов. На следующий день болела спина. Ольга позвонила Наташе и сказала, что я «неаккуратно сложил» её старые журналы.
Шесть часов. Коробки. Спина. Журналы сложил неаккуратно.
Я смолчал.
Наташа сказала: она не со зла. Просто привыкла что всё делается как она хочет. Папа так и жил.
Я посмотрел на Наташу и подумал: я — не папа.
Но вслух не сказал.
Последний ремонт начался в марте.
Ольга решила, что хочет «обновить» квартиру. Наташа мягко спросила — а может, нанять мастеров? Ольга ответила, что мастера берут дорого, делают плохо, и вообще — зачем нанимать, если есть Гриша.
Я согласился.
Потом долго думал — почему. Наверное, всё ещё ждал. Всё ещё думал: вот сейчас сделаю хорошо — и она наконец скажет. Ну хоть одно слово.
Мы закупили материалы в выходные — около восьмидесяти тысяч. Ольга сказала, что это дорого, и что в «Леруа» было бы дешевле. Мы были в «Леруа».
Первые выходные — демонтаж старой плитки в ванной. Вторые — заливка стяжки. Потом штукатурка, потом покраска, потом плинтусы. Каждое воскресенье я приезжал к восьми. Уезжал в семь вечера. Ольга уходила к подруге и возвращалась к обеду — смотрела, качала головой, иногда говорила «здесь подправь».
— Вот тут немного неровно, — говорила она, показывая на угол, который я уже переделывал дважды.
— Переделаю, — отвечал я.
Наташа стояла рядом и молчала.
Я замечал это молчание. Хотел, чтобы она сказала хоть что-то. «Гриш, всё хорошо» или «мама, он старается». Хоть что-нибудь.
Она не говорила.
И я понимаю — почему. Она выросла в этом. Ольга всегда знала лучше. Папа переделывал. Молчал. Жил так. Наташа не видела другого варианта.
Но я всё равно ждал.
В последний выходной перед сдачей я клеил плинтус в прихожей. Один. Наташа уехала за продуктами. Из зала доносился телефонный разговор — Ольга звонила Вере.
— Да приедет, посмотришь. Ремонт-то… ну, как умеет, — сказала она.
Я услышал.
Остановился. Держал плинтус в руках. За окном ехала машина, потом другая, потом стало тихо.
— Гриша старается, конечно. Но руки — они руки и есть, — добавила Ольга и засмеялась.
Я положил плинтус на пол. Встал. Прошёл на кухню. Налил воды. Выпил.
Вернулся. Дожал плинтус к стене. Дал высохнуть. Собрал инструменты.
Всё было ровно. Я проверил уровнем — дважды.
Руки — они руки и есть.
Я не сказал ничего. Даже Наташе.
В воскресенье приехала Вера.
Они ходили по квартире вдвоём — Ольга и она. Трогали стены, заглядывали в ванную, комментировали плитку. Наташа шла за ними. Я стоял в прихожей с пакетом.
— Ну красиво, — сказала Вера. — Молодец, Гриш.
Я кивнул.
Ольга подошла к плинтусу. Присела на корточки. Долго смотрела.
В коридоре пахло краской и немного пылью. Новая краска всегда так пахнет — резко, немного химически. Потом проходит.
— Вот тут видишь, — сказала она Наташе, — угол-то не сошёлся.
Наташа наклонилась. Посмотрела.
— Мам, там нормально…
— Ну ничего толком не умеет, — сказала Ольга спокойно. — Плинтус криво. Я же говорила — надо было мастера.
Тикали часы в зале. Старые, с кукушкой. Ольга их завела ещё при муже.
Вера смотрела в сторону.
Я смотрел на Ольгу. На её спину — она всё ещё стояла у плинтуса, трогала угол пальцем. На Наташу — та молчала, губы сжаты.
Я подумал про уровень. Про два раза, которые проверял.
Потом подумал про кран в первый год. Про коробки с журналами. Про восемь выходных подряд. Про восемьдесят тысяч материалов. Про «руки — они руки и есть».
Ольга выпрямилась.
— Ну ладно. Спасибо, конечно, — сказала она Наташе.
Не мне. Наташе.
Я поставил пакет с затиркой на пол. Тихо. Без стука.
— Пойдём, — сказал я Наташе.
Она посмотрела на меня. Потом на мать. Потом снова на меня.
— Гриш…
— Пойдём, — повторил я.
Мы вышли. Я не хлопнул дверью.
В машине молчали.
Наташа смотрела в окно. Я вёл. Пробок не было — воскресенье, вечер. Дорога шла легко, без остановок.
— Она не со зла, — сказала Наташа наконец.
— Я знаю, — ответил я.
Больше не говорили.
Дома я разулся, прошёл на кухню, поставил чайник. Сел за стол. Наташа встала у окна.
— Ты обиделся.
— Нет.
Это была правда. Я не обиделся. Обида — это когда ждёшь другого. Я уже не ждал.
Утром в понедельник я поехал в гараж.
Достал сумку с инструментами. Дрель, шуруповёрт, уровень, биты, два переходника, которые искал три магазина. Всё сложил на полку. Аккуратно. Не бросал.
Закрыл молнию. Поставил сумку в угол.
Постоял немного. За воротами гаража проехала машина. Потом ещё одна. Потом стало тихо.
Я вышел, закрыл замок и поехал на работу.
Тёща с тех пор звонила ещё дважды. Один раз — что-то с розеткой. Второй — надо передвинуть шкаф.
Я был занят. Оба раза.
Наташа не настаивала. Она поняла — или не поняла, но почувствовала что-то. Мы не говорили об этом. Просто живём.
Я не жалею.
Правильно ли — не знаю. Может, надо было раньше. Может, надо было сказать вслух — один раз, ясно, без обид. Но я не умею так. Я умею делать руками.
И теперь я делаю — только там, где это нужно.
А вы бы промолчали? Или всё-таки сказали?
