Она достала телефон прямо за столом.
Мы только взяли вилки. Борщ ещё дымился. Ирина Валентиновна откашлялась — именно так, как откашливаются перед важным выступлением — и сказала:
— Вот, нашла хорошую статью. Психолог пишет, что современные пары недооценивают важность открытого диалога в интимной сфере. Катюш, ты слушаешь?
Катя слушала. Катя всегда слушала маму.
Я сидел напротив. Смотрел в тарелку. Борщ остывал.
Три года я был мужем Кати. Три года я думал, что у нас есть что-то своё. Хоть что-нибудь — только наше, куда Ирина Валентиновна не зайдёт с советом, статьёй или телефоном наготове.
Я ошибался.
Она дочитала первый абзац. Потом второй. Катя взяла ручку — она носила блокнот в сумке, я привык — и начала записывать. Кивала. Говорила: «Интересно, мам, интересно.»
Я смотрел на них двоих и думал только об одном: это не моя жизнь. Этого не может быть.
Но это было.
* * *
Мы познакомились с Катей в очереди в МФЦ. Простояли два часа, разговорились, потом пошли пить кофе. Она была смешливая, лёгкая, болтала без остановки. Мне нравилась эта лёгкость.
Про маму она рассказала сразу. Мол, они с мамой очень близки. Я кивал. Думал — это хорошо, тёплые отношения, что тут такого.
Ирина Валентиновна появилась на нашей свадьбе с папкой. В папке был список: кто где сидит, кто что говорит, в какой последовательности подают горячее. Тамада папку изучил. Покивал. Работал по списку.
Я списал это на волнение. На материнское желание, чтобы всё было хорошо. Я вообще много чего списывал в первый год.
Советы про еду начались через месяц после свадьбы. Потом — про режим дня. Потом — как правильно делать ремонт, какую плитку брать, где дешевле. Катя всё записывала. Всё принималось к сведению.
Я терпел. Мне казалось — притрётся.
* * *
Ирина Валентиновна приходила каждое воскресенье. Это было заведено ещё до меня — воскресный обед у Кати, традиция, святое.
Я готовил. Катя накрывала. Тёща приходила в половину второго, снимала пальто, проходила на кухню и первым делом заглядывала в кастрюли.
— Солила? — спрашивала она у Кати.
— Солила, мам.
— Дай попробую.
Пробовала. Качала головой.
— Надо чуть больше. Максим, ты не возражаешь?
Я не возражал. Я никогда не возражал.
В тот воскресный день она пришла раньше обычного. Мы только сели — борщ, хлеб, сметана. Я налил себе воды. Катя что-то рассказывала про работу, про коллегу Зину, которая снова опоздала.
Ирина Валентиновна слушала вполуха. Листала что-то в телефоне.
— Нашла, — сказала она негромко, как будто сама себе.
Катя осеклась на полуслове.
— Что нашла, мам?
— Статью. Хорошую. — Тёща подняла глаза. — Психолог, практикующий. Пишет про близость в браке. Катюш, ты же говорила, что у вас бывают… ну, недопонимания.
Я поставил ложку.
Тихо поставил. Без стука.
Катя говорила маме про недопонимания?
— Мам, ну это не то чтобы… — начала Катя.
— Нет, ты послушай. — Ирина Валентиновна уже читала вслух. — «Партнёрам важно обсуждать свои потребности открыто. Многие пары избегают разговора об интимной стороне отношений, и это приводит к накоплению обид.» Вот, слышишь? К обидам.
Катя взяла блокнот.
Я смотрел на неё.
Она открыла блокнот и написала что-то. Наверное, «обиды».
— Дальше он пишет, — продолжала тёща, — что женщина должна уметь формулировать запрос. Не намекать, а прямо говорить. Катюш, ты умеешь формулировать?
— Ну, стараюсь, мам.
— Надо не стараться, надо уметь. — Ирина Валентиновна перелистнула. — Вот, смотри, он даже примеры даёт. Конкретные фразы. Сейчас зачитаю.
Я встал.
Не резко. Просто встал.
— Максим, куда ты? — спросила Катя.
— В туалет.
Я вышел из кухни. Зашёл в коридор. Постоял у вешалки. Наше пальто висело рядом — моё тёмно-синее, её бежевое. Три года рядом висят.
Из кухни доносился голос Ирины Валентиновны. Она читала конкретные фразы.
Катя молчала. Потом сказала:
— Запиши мне ссылку, мам.
* * *
Я стоял у вешалки и смотрел на ботинки.
Свои ботинки. Чёрные, зимние, купил в октябре в торговом центре на Преображенке. Катя тогда выбирала — говорила, что эти практичнее.
Из кухни тёща читала дальше. Голос ровный, деловой, как на планёрке.
Я думал про октябрь. Мы ещё смеялись тогда в магазине. Катя примеряла чужую шапку прямо поверх своей, дурачилась. Продавец смотрел с удивлением.
Вот такая она была — смешливая, лёгкая.
Когда это кончилось?
Я не мог вспомнить. Не было одного момента, одного дня. Просто постепенно Катя всё чаще звонила маме. Спрашивала маму. Слушала маму. А я всё чаще стоял где-то рядом — не в разговоре, не за дверью, а вот так: посередине коридора, у вешалки, один.
В кухне зашуршал блокнот.
— Запиши мне ссылку, мам, — повторила Катя.
Ирина Валентиновна что-то продиктовала. Потом добавила:
— И вот ещё момент, я хотела спросить. У вас с Максимом как вообще — он инициативу проявляет?
Я взял своё пальто с вешалки.
Спокойно снял с крючка. Нашёл шапку на полке — там, где всегда лежит.
— Ну… по-разному, мам.
— Потому что психолог пишет, что мужчина должен.
Я оделся. Застегнул пуговицы — все, до верха.
Руки не дрожали. Вот что странно — руки совсем не дрожали.
— Максим! — Катя вышла в коридор. — Ты куда?
Я посмотрел на неё.
Она стояла с блокнотом в руке. За её спиной маячила Ирина Валентиновна — телефон наготове.
— Погуляю.
— Борщ же.
— Не хочу борща.
Катя нахмурилась.
— Ты что, обиделся?
Я открыл дверь.
Думал сказать что-то. Объяснить. Я три года объяснял — себе, ей, потолку в три часа ночи.
Не стал.
* * *
На улице был февраль. Минус восемь, наверное. Я шёл по Первомайской без цели — просто шёл, руки в карманах.
Думал: вот сейчас позвонит.
Не позвонила. Прошло двадцать минут — тишина.
Потом позвонила. Я смотрел на экран. Сбросил.
Через минуту — эсэмэска: «Максим, что случилось? Мама расстроилась.»
Мама расстроилась.
Я убрал телефон.
Дошёл до скверика у метро, сел на скамейку. Голуби ходили по снегу деловито, клевали что-то своё.
Я думал, что у нас есть граница. Хоть одна — только наша, негласная, которую не надо объяснять. Что есть вещи, которые останутся между нами двумя и больше никем.
Я ошибался.
Катя позвонила ещё раз вечером. Я ответил. Она говорила ровно, немного обиженно — мол, мама хотела помочь, мама переживает за нас, зачем так резко.
Я слушал.
— Максим, ты вообще меня слышишь?
— Слышу.
— Ну и что ты молчишь?
Я молчал, потому что не знал, как объяснить то, чего она не видела. Не хотела видеть. Что у нас троих за этим столом давно уже не два человека, а полтора. Что я — половинка. Придаток. Тот, кого психолог в телефоне ещё не успел изучить.
— Катя, — сказал я наконец. — Ты записала ссылку?
Пауза.
— Да. А что?
— Ничего. Спокойной ночи.
Я лежал в темноте и смотрел в потолок. Катя дышала рядом ровно — уснула быстро, как всегда.
Впервые за три года мне было легко. Совсем легко — и совсем пусто.
А вы бы смолчали или ушли из-за стола? Или это вообще не повод для конфликта?
