Отец приехал в пятницу вечером.
Я встретил его у лифта — он поднялся на наш девятый, вышел с дорожной сумкой через плечо и с пакетом в руке. В пакете было вино. Хорошее. Я такое не покупаю.
— Ну, здорóво, — сказал он и хлопнул меня по плечу.
Три года. Три года мы не виделись вживую. Звонились — раз в месяц, по десять минут. Говорили о погоде, о здоровье, о его огороде. О настоящем — никогда.
Наташа вышла в коридор с полотенцем в руках — мыла посуду, не успела вытереть. Отец увидел её и улыбнулся. По-настоящему, не вежливо.
— Наташенька, — сказал он. — Ты всё молодеешь.
Наташа засмеялась. Покраснела.
Я тогда ничего не почувствовал. Или почувствовал — но не понял что именно.
Мы сели за стол. Открыли вино. Дети — Митя восьмилетний и Соня-пятилетка — сначала дичились деда, потом Митя залез к нему с какой-то игрой на планшете. Отец смотрел, кивал, говорил что-то одобрительное. Соня устроилась рядом и прижалась к его рукаву.
Я смотрел на это и думал: хорошо. Всё хорошо.
Но уже в субботу утром что-то начало ползти изнутри. Отец встал раньше всех — я слышал его на кухне. Потом туда пришла Наташа. Они разговаривали тихо. Смеялись.
Я лежал и прислушивался.
Смех жены в семь утра на кухне — пока я лежу в спальне.
Встал. Вышел. Они стояли у плиты — он показывал ей что-то на своём телефоне, она смотрела через плечо. Какой-то рецепт. Отец готовил завтрак — яичницу с помидорами.
— Лёш, проснулся, — сказала Наташа. — Папа говорит, что знает, как делать правильную яичницу.
— Правильную, — повторил я.
Никто не услышал интонации. Или сделали вид.
Пять дней отец жил у нас. Пять дней я наблюдал.
Он помогал Наташе с посудой — сам, без просьбы. Приносил ей чай, когда она сидела с ноутбуком. Спрашивал как прошёл её день. Слушал ответы — по-настоящему слушал, не кивал механически.
Я не делаю этого. Не то чтобы специально — просто не делаю. Устаю. Прихожу с работы, ем, смотрю что-то в телефоне.
Но тогда я об этом не думал. Тогда я думал о другом.
Я думал: почему он так на неё смотрит?
В воскресенье днём Наташа попросила его поехать с ней в «Пятёрочку».
Не меня. Его.
— Лёш, ты не хочешь? Там немного, — сказала она.
— Я только сел, — ответил я. Я только что вернулся с прогулки с детьми. Ноги гудели. Это была правда.
Отец встал сам, не дожидаясь пока его ещё раз позовут.
— Пойдём, Наташ.
Они вернулись через сорок минут. С тяжёлыми пакетами. С шоколадкой для Сони, которую отец купил сам, не спрашивая. С какими-то разговорами — они продолжали их ещё на пороге.
Митя подбежал к деду:
— Деда, ты принёс что-нибудь?
— Шоколад сестре, — ответил отец. — Тебе — завтра.
Митя засмеялся. Принял это как само собой разумеющееся.
Я сидел на диване. Смотрел новости. Ни слова не сказал.
В понедельник вечером отец помогал Наташе собрать стеллаж в детской. Я слышал их через стену — она объясняла где что, он что-то спрашивал. Смеялись опять. Тот стеллаж я купил три месяца назад. Так и стоял в коробке. У меня всё не доходили руки.
Я вышел в коридор. Заглянул в детскую.
— Лёш, мы тут заканчиваем, — сказала Наташа. Радостно. Спокойно. — Всё хорошо.
Я кивнул и ушёл.
Три месяца стеллаж простоял в коробке. Сорок минут — и готово.
На кухне я поставил чайник. Смотрел как закипает вода. Внутри было что-то тесное. Не злость — ещё не злость. Что-то похожее на стыд. Я не хотел в этом разбираться.
В пятницу Наташа накрыла стол по-настоящему.
Последний вечер отца у нас — он уезжал в субботу утром. Она достала скатерть, которую мы обычно не стелем. Купила рыбу, запекла в духовке. Сделала два салата. Открытый пирог с яблоками — сама, с нуля.
Я пришёл с работы в половину восьмого. На кухне пахло корицей и чем-то сладким.
— Мог бы предупредить, — сказал я Наташе. — Я бы взял вино.
— Папа взял, — ответила она. Просто. Без упрёка.
Отец уже сидел с детьми в гостиной. Рассказывал что-то — Митя слушал открыв рот, Соня сосала палец и тоже слушала.
Мы ели. Всё было вкусно. Вино было хорошим — опять то самое, которое я не покупаю. Отец рассказывал про свой огород, про соседа Петровича, который развёл кур и теперь воюет с лисами. Наташа смеялась. Митя попросил рассказать ещё. Соня уснула прямо за столом — я отнёс её в кровать.
Когда вернулся, отец говорил:
— Наташ, ты молодец. Серьёзно. Умеешь дом держать.
— Это не я, — ответила она. — Мы вместе.
— Лёшка помогает?
Пауза. Совсем короткая. Я её почувствовал.
— Лёша работает много, — сказала Наташа.
Это не ответ на вопрос. Это дипломатия.
Отец кивнул. Взял бокал. Посмотрел куда-то в сторону.
Внутри меня что-то сжалось.
Я не знал на кого злиться. На Наташу — за эту паузу? На отца — за вопрос? На себя — за то, что знаю ответ?
— Пап, — сказал я. — Расскажи детям про армию. Митька просил.
Отец посмотрел на меня. Секунду. Потом улыбнулся.
— Ну давай.
Митя оживился. Я взял бокал и не пил.
После одиннадцати дети легли. Мы сидели втроём. Стол был разобран наполовину — тарелки на кухне, скатерть скомкана. Наташа принесла чай. Отец сидел расслабленно, локти на стол, смотрел в окно. За окном была темнота и огни соседних домов.
— Хорошо у вас, — сказал он негромко.
— Приезжал бы чаще, — сказала Наташа.
— Далеко.
— Семь часов на поезде.
— Старый я стал для поездов, Наташ.
Она засмеялась. Снова. Мягко. Как смеются с человеком, которому не нужно ничего объяснять.
Я смотрел на неё. Потом на него.
Может, я сам виноват, мелькнуло внутри. Может, я просто не умею вот так — сидеть, говорить, слушать. Может, я отучился. Или никогда не умел. Отец умеет — а я его сын, и что с этим делать?
Но эта мысль ушла быстро. Её вытеснило другое.
Он смотрел на неё. Вот так — мягко, с интересом. Так смотрят когда человек нравится.
— Пап, — сказал я. — Тебе не пора?
Отец поднял глаза на меня.
— Куда?
— Спать. Рано вставать завтра.
Пауза.
— Ещё десяти нет, — тихо сказала Наташа.
— Одиннадцать почти, — ответил я.
Отец посмотрел на меня. Что-то прочитал. Встал.
— Ладно, пойду, — сказал он ровно. Без обиды — или спрятал обиду. — Спасибо за вечер, Наташ.
— Приезжай ещё, — сказала она.
Он ушёл в комнату. Я смотрел в окно. Наташа начала убирать со стола. Молча.
Тишина на кухне — не спокойная. Другая.
В субботу утром я проснулся рано.
Наташа спала. Я лежал и слушал — тишина. Потом услышал на кухне шаги. Отец. Встал, оделся. Вышел.
Отец стоял у окна с кружкой. Смотрел во двор — там внизу кто-то выгуливал собаку. Раннее. Серое. Москва в конце октября.
— Садись, — сказал он.
Я сел. Он налил мне чай. Мы помолчали. Хорошее молчание — то, которое бывает только с очень близкими или очень далёкими людьми. С нами оно было оба варианта сразу.
— Спасибо, что принял, — сказал он.
— Приезжай, — сказал я. Механически.
Пауза.
— Лёш.
— Что.
— Наташа хорошая женщина.
Я поднял на него глаза.
— Я знаю, — сказал я.
— Береги её.
Три слова. Я держал кружку. Кружка была горячей. Пальцы почти жгло.
Я не ответил. Смотрел на него и думал — что это было? Совет? Предупреждение? Что он позволяет себе?
— Ты мне говоришь беречь мою жену, — произнёс я медленно.
— Говорю.
— Тебя не просили.
Отец поставил кружку на стол. Посмотрел на меня — спокойно, без злости, и это было хуже злости.
— Ладно, — сказал он.
Из коридора вышла Наташа — в халате, волосы не убраны. Увидела нас двоих. Что-то почувствовала.
— Доброе утро, — сказала она осторожно.
— Доброе, — ответил отец. Встал. — Пойду собираться.
Наташа смотрела на меня. Я смотрел в окно.
Во дворе тот же человек с собакой делал второй круг. Бежевая дворняга. Тащила поводок влево.
Когда отец вышел, Наташа подошла к плите. Молчала долго. Потом:
— Что случилось?
— Ничего.
— Лёш.
— Я сказал — ничего.
Она налила себе воды. Не чай — воду. Встала у раковины спиной ко мне.
Я смотрел на её спину и понимал, что сейчас скажу что-то лишнее. Что уже не остановлюсь.
— Он всю неделю вокруг тебя ходит, — сказал я.
Наташа обернулась.
— Что?
— Чай приносит. В магазин с тобой едет. Смотрит.
Тишина.
— Слушай, — сказала она тихо. Очень тихо. — Ты сейчас понимаешь что говоришь?
— Понимаю.
— Это твой отец.
— Я знаю кто это.
Она поставила стакан. Посмотрела на меня долго.
— Он просто нормальный человек, Лёш. Просто — нормальный.
Это ударило. Не громко — тихо. Как будто ткнули пальцем в больное место, которое болело давно, но я делал вид что нет.
Я встал. Пошёл к двери.
— Я проверю — собрался ли он.
Наташа ничего не сказала.
Отец уехал в девять. Без завтрака — только чай допил.
На перроне мы обнялись. Коротко, по-мужски. Он похлопал меня по спине.
— Приезжай, — сказал он.
— Приеду, — ответил я.
Я не знал — приеду или нет. Наверное, приеду. Но не скоро.
Поезд тронулся. Я стоял и смотрел как он уходит. Серый перрон, серое небо. Всё серое в конце октября.
Домой вернулся в половине одиннадцатого. Наташа была на кухне — убирала. Митя смотрел мультики. Соня спала.
Мы не разговаривали весь день.
Ночью она лежала рядом — не спала, я слышал. Я тоже не спал.
За окном шёл дождь. Тихий, ровный — такой бывает только осенью, когда уже не кончится до марта.
— Лёш, — сказала она в темноте.
— Что.
— Ты вёл себя как хозяин. Не как муж.
Я не ответил. Лежал и слушал дождь.
— Он с тобой разговаривал? Нормально?
— Да.
— Что сказал?
Я помолчал.
— Сказал беречь тебя.
Наташа замолчала. Долго.
— Вот, — произнесла она наконец. И больше ничего.
Дождь шёл. Я лежал. Думал о том, что она сказала — хозяин, не муж.
Где-то я слышал эти слова. Не так — но похоже. Долго пытался вспомнить.
Вспомнил под утро.
Мать. Я слышал это от матери. Мне было лет двенадцать — они с отцом ругались, я стоял за дверью и слышал. Она говорила ему что-то похожее. Что он держит её как вещь в доме. Что смотрит как собственник — не как человек рядом.
Отец тогда ушёл ночевать к другу. Вернулся через два дня.
Я лежал и думал об этом. За окном светало — чуть, самый край. Наташа уже спала. Дышала ровно.
Три года прошло с тех пор как мы виделись с отцом. За эти три года я стал таким же. Я не замечал — или замечал и не смотрел в ту сторону. А он приехал. Просто побыл рядом. Приносил чай, ездил в магазин, слушал. Делал то, что я разучился делать — или никогда не умел.
И я приревновал его к жене.
Сорок два года. Я приревновал своего шестидесятичетырёхлетнего отца к жене. Потому что он умеет быть рядом — а я нет.
Наташа спала. Дождь шёл.
Я не знал что с этим делать. Пока не знал.
Он был неправ — или сказал мне то, что я не хотел слышать? Узнавали ли вы себя в том, от кого больше всего хотели отличаться?
