— Ты просто устала, — сказал Максим, когда я пришла домой в половину десятого. Ужин стоял на плите — нетронутый, мой. Его тарелка уже в раковине.
Девять лет я слышу это объяснение всему. Я устала. Именно поэтому плачу в ванной. Именно поэтому иногда беру телефон и набираю сообщение, которое не отправляю.
Роман зашёл в мой кабинет в марте. Попросил степлер. Я дала. Он вернул на следующий день и сказал спасибо — смотрел при этом не на степлер, а на меня. Я не помню, когда Максим в последний раз смотрел на меня вот так.
Три месяца я сижу с этим. Три месяца хожу на работу, варю борщ по пятницам, сплю рядом с мужем и думаю о человеке, которому не могу позвонить.
Максим сказал устала — и ушёл смотреть сериал. Я стояла над плитой и смотрела, как остывает моя порция.
Романа взяли в наш отдел в феврале. Он из Воронежа, снимает однушку где-то у метро «Бибирево», говорит медленно и никогда не перебивает. На корпоративе в марте мы оказались рядом, и он спросил, как я попала в эту компанию. Не «чем занимаешься» и не «давно здесь» — именно как попала, как будто ему важна была история.
Я рассказывала минут двадцать. Он слушал.
— У тебя интересная голова, — сказал он под конец.
Я засмеялась. Потом, в метро домой, поняла, что не смеялась вот так уже долго. Не вспомнила когда.
Мы не делали ничего плохого. Пьём кофе в одной переговорке, иногда обедаем в столовой — всегда с коллегами, никогда вдвоём. Он присылает статьи по работе. Я отвечаю. Всё.
Но я знаю по тому, как он здоровается утром — чуть дольше держит взгляд, — что это не просто коллеги.
— Ты счастлива? — спросил он однажды. Я сказала: конечно. Он кивнул и ничего не добавил.
Я тогда долго смотрела в свой монитор. На экране был открыт чужой отчёт, который я уже не читала.
Максим хороший. Это важно сказать честно, не в оправдание ему и не себе в утешение. Он хороший. Не пьёт, не изменяет, зарабатывает нормально — тысяч шестьдесят, плюс мои пятьдесят пять, живём без долгов. Он помнит, что я не ем кинзу. Он записал маму к врачу, когда я не успевала.
Но последний раз мы разговаривали — по-настоящему, не про ремонт и не про продукты — я не помню когда. Может, в позапрошлом году, на даче, когда был дождь и никуда не нужно было ехать. Мы сидели на веранде, и он рассказывал про детство. Я слушала и думала: вот он, мой человек.
Потом дождь кончился. И как-то всё снова стало про продукты.
Я иногда думаю: а вдруг дело во мне? Вдруг я сама закрылась, вдруг я перестала спрашивать, вдруг это я превратила нас в соседей по квартире? Роман слушает меня — но, может, он слушает потому что не устал ещё? Может, через девять лет он тоже будет смотреть сериал, пока я стою над остывшим борщом?
Я не знаю. Это честный ответ.
В пятницу я сказала Максиму: давай куда-нибудь сходим в выходные. Он сказал: давай, и взял телефон. Я подождала. Он листал что-то, потом сказал: в субботу футбол, давай в воскресенье. В воскресенье он лёг спать после обеда и проснулся к вечеру.
Я никуда не пошла. Сходила в Пятёрочку, купила что надо на неделю, сварила котлеты.
В среду Роман задержался допоздна. Я тоже — был срочный отчёт, и мы работали в одном кабинете до восьми. Потом он сделал нам по кофе из офисной машины — плохой, с горчинкой — и поставил передо мной без слов.
Мы молчали минуты три. За окном темнело. Где-то внизу гудел трамвай.
Потом он сказал:
— Юль.
Просто имя.
Я почувствовала, как у меня похолодели пальцы. Подняла кружку — она была тёплая, но руки не согревались. Я смотрела на кофейную плёнку сверху, на то, как она медленно сходится к центру.
В кабинете пахло бумагой и его одеколоном — что-то деревянное, я не знаю марку. Из коридора доносился чей-то смех — уборщица с кем-то разговаривала. На экране моего монитора мигал курсор в незаполненной ячейке.
— Я понимаю, что не должен, — продолжил он. — Но я не могу делать вид, что ничего нет.
Я не ответила.
Он не торопил. Сидел и ждал, и это само по себе было уже слишком много — что он умеет ждать.
— У меня семья, — сказала я наконец. Голос вышел ровным, не моим.
— Я знаю.
— Я не собираюсь ничего менять.
Он кивнул. Взял свою кружку, сделал глоток. Пауза была длинная.
— Хорошо, — сказал он. — Я слышу тебя.
Не ладно, не понял, не жаль. Именно слышу тебя. Я смотрела на царапину на краю стола — кто-то давно задел чем-то острым, заусенец лака. Я провела по ней пальцем. Раз, второй.
Мы доделали отчёт. Он ушёл первым, попрощался у лифта — обычно, как всегда.
Я ехала домой в метро и не плакала. Просто держала поручень и смотрела на людей напротив.
Максим уже спал, когда я пришла. Половина одиннадцатого. На кухне была записка: котлеты в холодильнике, разогрей. Аккуратный почерк, как всегда.
Я разогрела. Ела стоя, над раковиной, не включая верхний свет — только вытяжка светилась тускло.
Потом пошла в комнату, легла рядом с мужем. Он во сне придвинулся ближе — рефлекторно, не просыпаясь. Положил руку.
Я лежала и смотрела в потолок.
На следующий день я написала Роману в рабочий чат: по отчёту всё ок, спасибо за вчера. Он ответил через час: и тебе спасибо. Больше ничего.
Я удалила его личные сообщения — те три, что были. Не потому что боялась, что Максим найдёт. Просто чтобы не перечитывать.
Роман здоровается со мной по утрам так же, как раньше. Может, чуть ровнее. Я не знаю, хорошо это или плохо.
Я выбрала семью. Я это сделала. Но некоторые ночи я лежу и думаю не о том, правильно ли я поступила. Я думаю о том, что так и не узнаю — было ли там что-то настоящее, или я просто придумала человека, которого мне не хватало.
Максим тёплый. Его рука тяжёлая и привычная.
Я злилась всё это время не на него. Я злилась на себя — за то, что позволила себе так сильно захотеть, чтобы меня услышали.
