Телефон лежал на столе экраном вниз.
Максим вошёл с работы в половине восьмого. Снял куртку, повесил на крючок. Прошёл мимо меня на кухню, открыл холодильник. Закрыл. Сел за стол. Всё как всегда. Всё точно как всегда — и именно это я ненавидела последний год.
— Ужин готов, — сказала я.
— Угу.
Я поставила тарелку перед ним. Он посмотрел в экран телефона. Своего, не моего. Мой лежал там, где я его положила, — экраном вниз.
Мы поужинали молча. Он поблагодарил. Ушёл в комнату.
Я стояла над раковиной и мыла тарелки.
Думала: так не бывает. Три года назад мы сидели на этой кухне до часа ночи и говорили. О чём угодно — о соседях, о его работе, о том какой фильм посмотреть в выходные. А теперь — тарелка, телефон, «угу».
Я не знала когда это началось. Может, после рождения Ани. Может, раньше — просто тогда я не замечала.
Антон появился в феврале. Коллега, ничего особенного. Просто он слушал. Смотрел на меня, когда я говорила. Смеялся моим шуткам.
Это звучит как оправдание. Я знаю.
Но тогда, в феврале, я думала: это просто общение. Просто кто-то, кому я не безразлична. Разве это много?
Оказалось — много. Слишком.
Год прошёл. Я каждый день клала телефон экраном вниз. Каждый день думала: сегодня он спросит. Сегодня заметит. Сегодня всё изменится.
Он не спрашивал.
Аня засыпала плохо. Ей было три с половиной, и она ещё не понимала, почему мама заходит в её комнату и просто сидит рядом. Просто сидит — не читает, не поёт. Сидит.
— Мама спать? — спрашивала Аня.
— Нет, малыш. Ты спи.
Детская была маленькой. Диван, шкаф, ночник с уточками на стене. Максим покрасил стену сам — в бледно-зелёный, потому что я сказала: хочу зелёный. Красил в ноябре, открывал форточку, мёрзла краска. Я тогда ещё смеялась: может, весной покрасим? Он сказал: ты же хотела сейчас.
Я помнила это. Помнила и сидела на краю Аниного дивана, смотрела на зелёную стену.
Антон написал в обед. Спросил, как я. Я ответила: нормально. Он написал: ты всегда так говоришь. Я написала смайл. Убрала телефон.
Потом достала снова.
Вот тут я, наверное, должна была остановиться. Я это понимала даже тогда — в марте, когда всё ещё можно было просто закончить. Удалить переписку, сказать: прости, больше не пиши. Он бы понял. Он был нормальным человеком.
Но я не остановилась.
Аня заснула. Я сидела ещё минут десять — слушала её дыхание, ровное и тихое. За стеной Максим смотрел что-то по телевизору. Я слышала голоса — ровный фон, неразличимый.
Мы жили в трёхкомнатной на девятом этаже. Лифт шумел по ночам. Я привыкла.
Он узнал в четверг.
Я не знаю как именно. Может, телефон оказался не там где я его оставила. Может, он просто увидел — один раз, краем глаза. Максим никогда не объяснил мне этого, и я не спросила.
В четверг он пришёл домой раньше обычного. Я была на кухне — чистила картошку. Услышала замок, обернулась. Он стоял в дверях кухни и смотрел на меня.
Я сразу поняла.
Не потому что лицо его было злым. Нет. Он смотрел как-то иначе — тихо, почти растерянно. Я таким его не видела.
— Максим, — начала я.
Он покачал головой. Один раз. Медленно.
Прошёл к столу, сел. Не снял куртку. Положил телефон — мой телефон — перед собой.
Я стояла с ножом в руке и картошкой. Потом положила всё на столешницу. Вымыла руки. Медленно. Не потому что хотела медлить — просто не знала что делать с руками.
— Давно? — спросил он.
Голос у него был тихий. Ровный. Только это было хуже всего — что ровный.
— Максим…
— Давно, Даша?
Я не ответила сразу. Смотрела на него и думала: сейчас он встанет. Начнёт кричать. Хлопнет дверью. Что-то разобьёт. Всё что угодно — только не это молчание, не этот тихий голос, не этот взгляд.
— Год, — сказала я наконец.
Он не ответил.
Сидел и смотрел на стол.
За окном было уже темно. На кухне горела лампа — та самая, с жёлтым абажуром, которую мы купили ещё в первую квартиру. Я сто раз говорила: надо поменять, старая. Он говорил: работает же. Я злилась. Потом перестала злиться. Потом перестала замечать.
— Я думал, ты счастлива, — сказал он.
Голос у него сломался на последнем слове. Совсем чуть-чуть.
— Я старался. — Он говорил не мне. Или мне — но куда-то в стол. — Я не знал что ты… Думал, у нас нормально. Думал, если не скандалим — значит хорошо.
Я смотрела на него и не могла вымолвить ни слова.
Он поднял голову. И я увидела — у него блестят глаза.
Я не знала, что Максим умеет плакать. За восемь лет — ни разу. На похоронах его отца — не плакал. Когда Аня родилась раньше срока и три дня лежала в кювезе — не плакал. Стоял в коридоре роддома с каменным лицом, и я думала: ему всё равно. Мне было так больно это думать.
А сейчас он сидел на нашей кухне в куртке — и у него были мокрые глаза.
Он не вытер их. Просто сидел.
Я должна была сказать что-то. Попросить прощения. Объяснить. Поплакать тоже — у меня стоял ком в горле, я глотала его и глотала.
Но я молчала. Потому что поняла: я не знала этого человека. Восемь лет рядом — и не знала.
И он, наверное, меня тоже.
Аня проснулась около десяти.
Мы услышали её одновременно — топот маленьких ног, скрип двери детской.
— Папа дома? — крикнула она из коридора.
Максим встал. Вышел из кухни. Я слышала его голос:
— Здесь, зайка. Иди спать.
— Ты не пришёл поцеловать.
— Сейчас приду. Ложись.
Скрип двери. Тишина.
Я стояла у плиты — не готовила, просто стояла. Картошка лежала на столешнице, недочищенная. Из соседней квартиры доносился телевизор — кто-то смотрел новости, голос диктора, неразличимый, ровный. Холодильник гудел. Кран в ванной капал — я уже три недели просила Максима починить, он говорил: на выходных.
Я смотрела на этот кран и думала: на каких выходных? Когда?
Потом поняла, что думаю о кране. В этот момент. Об этом.
Максим вернулся через несколько минут. Встал в дверях кухни — уже без куртки. Куртку, значит, всё-таки снял. Повесил на место.
Я обернулась.
У него было такое лицо, что мне захотелось уйти. Не из комнаты — просто уйти. Исчезнуть. Стать кем-то другим, где-то в другом месте, где этого разговора не было.
— Аня спит? — спросила я. Зачем — не знаю.
— Засыпает.
Он сел. Снова на то же место. Положил руки на стол.
— Ты уйдёшь? — спросил он.
Я не ответила сразу. Во рту был металлический привкус — я сглотнула, не помогло.
— Не знаю.
— К нему?
— Нет.
Он кивнул. Медленно.
— Он тебя любит?
Самый странный вопрос, который мне кто-либо задавал.
— Максим…
— Просто скажи.
Я смотрела на его руки на столе. Рабочие руки, широкие. Он всегда что-то делал этими руками — чинил, строил, красил зелёную стену в детской в ноябре, потому что я хотела сейчас.
— Не знаю, — сказала я. — Это не про это было.
— А про что?
Я не ответила. Потому что любой ответ прозвучал бы как оправдание. А оправдываться я не хотела. Не имела права.
— Ты думала уйти?
— Нет.
— Зачем тогда?
Вот этот вопрос я боялась больше всего. Весь год.
— Ты был далеко, — сказала я. — Не знаю как ещё объяснить. Просто — далеко.
Он смотрел на меня.
— Я не знал, — сказал он тихо. — Что ты так это чувствуешь. Ты никогда не говорила.
— Ты бы услышал?
Пауза.
— Не знаю, — ответил он честно.
Той ночью мы не говорили больше.
Он ушёл в спальню. Я осталась на кухне — сидела за столом, смотрела на жёлтый абажур. Потом встала, выключила свет и легла на диван в гостиной. Первый раз за все восемь лет.
Утром Аня нашла меня там.
— Мама, ты заболела?
— Нет, малыш. Просто не спалось.
Она забралась ко мне под плед. Тёплая, лёгкая, пахнущая детским шампунем. Я держала её и смотрела в потолок.
Максим вышел из спальни в половине восьмого. Увидел нас. Постоял в дверях. Потом сказал Ане:
— Пойдём завтракать.
Взял её на руки. Унёс на кухню.
Я слышала как он варит кашу. Слышала как Аня что-то рассказывает — про воспитательницу, про мальчика Серёжу, который толкается. Он отвечал ей коротко, ровно. Обычный утренний разговор.
Мы с Антоном больше не виделись. Я написала ему в тот же вечер — коротко, без объяснений. Он ответил: понял.
С Максимом мы говорили ещё много раз. Трудные разговоры, долгие. Иногда он злился — и это было почти лучше, чем та тишина на кухне. Иногда молчал — и тогда я не знала что делать с этим молчанием.
Мы не расстались. Но и то, что было раньше, — не вернулось.
Что-то другое началось. Медленно, неловко. Как учиться ходить заново — знаешь как, но ноги не слушаются.
Иногда я думаю: а если бы я заговорила раньше? Не к Антону пошла — а к нему. Села вот так же на кухне и сказала: Максим, ты далеко. Мне плохо. Услышь меня.
Может, он бы услышал.
Может, нет.
Я не знаю. Это самое страшное — что не знаю.
Он больше не плакал при мне. Но однажды вечером — уже весной, через несколько месяцев — я проходила мимо детской и услышала: он читал Ане сказку, и голос у него был мягким. Совсем другим. Не тем, каким он разговаривал со мной.
Я остановилась в коридоре.
Постояла.
И пошла на кухню ставить чайник.
Прости, Максим. Я не знала, что ты так умеешь.
Она осталась — и правильно, или надо было уйти, пока не поздно?
