Три года я исправно платила. Каждый месяц — восемь тысяч. Ни разу не опоздала. А потом один месяц — и банк продал меня коллекторам, как старый диван на «Авито». Теперь они требуют 480 тысяч. Я выплатила уже больше, чем брала. Но им всё равно.
Муж умер в 2020-м. Инфаркт, прямо на работе. Мне было 46. Я думала, что самое страшное уже позади.
Оказалось — только начиналось.
Через несколько месяцев после похорон позвонили из банка. Сказали: у вас задолженность по кредиту. Я не поняла сначала. Какой кредит? Николай никогда не говорил ни о каком кредите. Я поехала в банк — и там мне показали договор. Моя подпись. Дата — за три года до его смерти. 280 тысяч рублей. Я смотрела на эту бумагу и не могла вспомнить, когда подписывала.
Потом вспомнила. Мы тогда делали ремонт на кухне. Он принёс какие-то бумаги, сказал — подпись нужна, страховка какая-то. Я подписала, не читая. Он всегда всё решал сам, я не лезла.
Папка лежала на столе с прошлого года. Серая, пластиковая, с надписью «Документы» — такие продают в любом «Канцтоварах». Внутри — договор с банком, квитанции об оплате, письма. Каждый раз, когда я проходила мимо, отводила глаза.
Я работаю бухгалтером на заводе уже двадцать три года. Считаю чужие деньги каждый день. Умею читать договоры. Но тот договор, с моей подписью, я не смогла дочитать до конца ни разу. Начинала — и откладывала. Что-то сжималось внутри.
Николай умер в феврале 2020-го. Сердце. Ему было пятьдесят два. Я не успела даже испугаться — позвонили с завода, сказали приехать. Я думала, что он упал, сломал что-то. А он уже не дышал.
Хоронили тихо. Светлана приехала из Москвы, побыла три дня, уехала. У неё своя жизнь — работа, муж, ипотека. Я не обижалась. Мы с Николаем всегда жили своим умом, ни у кого ничего не просили.
Про кредит узнала в октябре того же года. Звонок из банка, женщина вежливая, спрашивает, когда будем погашать задолженность. Я не поняла. Она объяснила. Я попросила время и поехала разбираться.
Договор был оформлен в 2017-м. Моя подпись стояла рядом с его. Созаёмщик — это я. 280 тысяч рублей, брали на ремонт, я теперь помнила. Только я думала, что он сам платит. Три года он платил сам, не говорил мне ничего. А потом умер — и долг стал моим.
Менеджер в банке смотрела на меня с сочувствием, но руками разводила.
— Договор подписан вами. Обязательства переходят к созаёмщику.
— Сколько ещё осталось?
— На сегодня — двести шестьдесят тысяч. С учётом просроченных за последние месяцы платежей.
Я сидела и считала в голове. Зарплата 38 тысяч. Коммуналка, еда, лекарства — уходит тысяч двадцать пять. Остаётся тринадцать. Платёж — восемь тысяч в месяц. Выходило впритык, но выходило.
Я думала: справлюсь. Главное — не останавливаться.
Подписала новый график платежей и поехала домой.
Люба, соседка с пятого этажа, встретила меня в подъезде. Посмотрела на моё лицо.
— Ир, что случилось?
— Всё нормально, — сказала я. — Устала просто.
Я никому не сказала про долг. Ни Любе, ни Светлане. Зачем? Светлана начнёт переживать, плакать, предлагать деньги, которых у неё самой нет. Люба разнесёт по всему подъезду. Я справлюсь сама.
Я думала — это временно. Потяну год-полтора, выплачу и забуду.
Два с половиной года платила без единой задержки. Каждое пятнадцатое число — иду в банк, вношу восемь тысяч. Остаток медленно, но таял. К началу 2024-го оставалось около ста шестидесяти тысяч. Я уже видела конец.
А в марте сломалась стиральная машина.
Сломалась не вовремя — они всегда ломаются не вовремя. Барабан заклинило в пятницу вечером, внутри осталось мокрое бельё. Мастер пришёл в субботу, покрутил, покачал головой.
— Менять надо. Ремонт выйдет дороже новой.
Новая стиральная машина стоила двенадцать тысяч. Самая дешёвая. Я купила. Деньги взяла из отложенных — как раз откладывала на платёж, плюс немного добавила из заначки на лекарства.
Платёж в этот месяц внести не смогла.
Я думала — ничего страшного. Один раз. Позвоню в банк, объясню, попрошу отсрочку на месяц. Раньше никогда не опаздывала — должны войти в положение.
В банке выслушали. Сказали — реструктуризацию можно оформить, но нужно подать заявление, собрать документы, ждать решения две недели. Я подала. Стала ждать.
Через неделю потеряла голос — простыла. Три дня взяла больничный. Потом навалился квартальный отчёт на заводе — я единственный бухгалтер, некому передать. Про банк думала каждый день, но всё не было сил дойти.
Прошло шесть недель.
Решение по реструктуризации пришло по почте — отказ. Причина: наличие просроченной задолженности на момент подачи заявления. То есть пока я ждала их ответа, просрочка росла — и именно она стала причиной отказа. Я перечитала письмо три раза, пытаясь понять логику. Не поняла.
Позвонила на горячую линию банка. Там объяснили: договор передан в отдел по работе с проблемной задолженностью. Ждите звонка.
Звонок пришёл через две недели. Только это был уже не банк.
— Ирина Сергеевна? Вас беспокоит компания «ФинансГарант». Мы приобрели право требования по вашему кредитному договору. Сумма задолженности на сегодня составляет четыреста восемьдесят тысяч рублей. Ждём оплату в течение десяти дней.
Я не сразу поняла, что произошло. Переспросила.
— Четыреста восемьдесят тысяч? Это ошибка. У меня оставалось сто шестьдесят.
— Ирина Сергеевна, в сумму включены штрафы, пени, комиссия за уступку права требования и наши агентские расходы.
Голос был молодой, скучный. Как будто читал по бумажке.
Руки у меня задрожали. Я положила трубку и долго сидела на кухне, глядя в окно. За окном шёл дождь. Соседи напротив сушили бельё на балконе — наверное, не знали, что дождь.
Я думала, что это какая-то ошибка. Что я позвоню завтра, разберусь, и всё встанет на место.
Но это была не ошибка.
Вечером позвонила Светлане. Первый раз за полгода рассказала про долг — всё, с самого начала. Про договор, про три года платежей, про стиральную машину, про коллекторов.
Светлана слушала молча. Потом сказала:
— Мама, ну ты же сама подписала договор. Ты же бухгалтер, должна была читать.
— Света, я не знала…
— Мам, я понимаю. Но у нас ипотека, ты знаешь. Мы сами еле тянем. Я не могу тебе помочь деньгами.
— Я не прошу денег. Я просто…
— Мам, обратись к юристу. Есть бесплатные консультации.
Она говорила правильные слова. Все правильные. И всё равно после этого разговора стало хуже, чем до.
Коллекторы звонили каждый день. Иногда два раза. Разные голоса, один и тот же текст: сумма задолженности, срок оплаты, последствия. «Последствия» они произносили особым тоном — не угрожая напрямую, но давая понять.
Я перестала брать трубку с незнакомых номеров. Они стали звонить с разных.
Люба заметила, что я похудела. Зашла с пирогом, поставила чайник, не спрашивала ни о чём. Просто сидела рядом. Я разревелась прямо за столом — некрасиво, некстати — и всё ей рассказала.
Люба слушала, кивала, потом сказала:
— Ир, они не имеют права требовать больше, чем в договоре. Это незаконно. Иди к юристу.
Я пошла. В районную бесплатную консультацию — такую, где принимают раз в неделю по записи. Юрист был молодой, уставший, смотрел в мои бумаги минут десять.
— Значит так, — сказал он наконец. — Банк имел право продать долг. Коллекторы имеют право требовать то, что указано в договоре об уступке. Но штрафы и пени сверх договора — это уже спорно. Можно подать в суд.
— Сколько это стоит?
— Если сами — госпошлина небольшая. Но там надо разбираться в документах, составлять исковое…
— Я справлюсь, — сказала я автоматически.
Он посмотрел на меня.
— Или возьмите юриста. Тысяч двадцать-тридцать за ведение дела.
Двадцать-тридцать тысяч у меня не было.
Домой ехала на маршрутке, смотрела в запотевшее окно. Думала: вот я всю жизнь делала всё правильно. Работала. Платила налоги. Не брала лишнего. Николая похоронила достойно, без долгов перед соседями. Три года тянула кредит, который он взял, не спросив меня. Три года — ни слова никому.
И что?
Один месяц. Один несчастный месяц из тридцати шести — и система выплюнула меня, как косточку.
Коллекторы пришли домой в четверг вечером. Двое. Молодые ребята в куртках, вежливые, даже улыбались. Показали бумаги, объяснили, что фиксируют факт проживания должника. Сказали, что при непогашении долга дело будет передано в суд и тогда возможен арест имущества.
Я стояла в дверях и слушала. Голос у меня не дрожал — я удивилась сама.
— Я поняла, — сказала я. — До свидания.
Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной.
За стеной у соседей работал телевизор. Смеялись над чем-то.
Я достала телефон и написала Светлане: «Свет, они домой пришли. Пожалуйста, позвони».
Она позвонила через три часа. Сказала, что была на работе, не видела сообщение. Спросила, всё ли в порядке. Я сказала — да, в порядке. Просто хотела услышать её голос.
Она сказала «мама, ну ты держись» и попрощалась — у них с мужем было какое-то кино.
Я думала, что дочь — это дочь. Что кровь — это кровь. Что в самый тёмный момент она приедет, сядет рядом, скажет — мам, мы разберёмся.
Не приехала.
Прошло два года.
Долг никуда не делся. Я подала-таки в суд сама — потратила три месяца на изучение образцов исковых заявлений, на форумах читала чужие истории до часу ночи. Суд признал часть штрафов незаконными. Итоговая сумма стала двести сорок тысяч вместо четырёхсот восьмидесяти.
Это должно было быть победой.
Но двести сорок тысяч — это всё равно двести сорок тысяч. При моей зарплате и при том, что мне уже пятьдесят два, и таблетки от давления стоят всё дороже, и зимние сапоги я третий год не покупаю.
Сижу на кухне. Папка всё та же — серая, пластиковая — лежит на краю стола. Теперь в ней ещё и решение суда, и новый график платежей, и квитанции.
Люба иногда заходит с пирогом. Светлана звонит раз в неделю, спрашивает как дела. Я говорю — нормально. Она верит.
Я думала, что честность — это защита. Что если всю жизнь делаешь всё правильно, платишь вовремя, не хитришь — система тебя не тронет. Я в это верила по-настоящему. Наверное, потому что хотела верить.
Я думала, что дочь — это навсегда. Что бы ни случилось — она рядом.
Я думала много чего.
Николай взял кредит и не сказал мне. Банк продал долг и не предупредил. Коллекторы умножили сумму в три раза и улыбались при этом. Дочь сказала «держись, мам» и пошла смотреть кино.
Никто не сделал ничего незаконного. Все действовали по правилам.
Просто правила написаны не для меня.
Платёж — шестого числа каждого месяца. Осталось ещё тридцать один платёж. Два года и семь месяцев.
Я буду платить. Куда денусь.
Только теперь я точно знаю: доверие — это не добродетель. Это уязвимость. И за неё в этой жизни платишь сама. Долго. По частям.
Одна.
—
Если вы когда-нибудь подписывали документы не читая — напишите в комментариях, как это обошлось. Или не обошлось. Хочу знать, много ли нас таких.
Если эта история отозвалась — поставьте лайк. Здесь живые люди рассказывают живые истории. Подпишитесь, чтобы не потерять.
