Я не помню, когда перестала верить его словам.
Наверное, это случилось постепенно. Сначала ждала. Потом просто слушала. Потом научилась кивать — и думать о своём. «Я исправлюсь, Марин. Клянусь. Последний раз.» Три года я слышала это примерно раз в месяц. Иногда чаще.
Алексей не был плохим человеком. Это я говорила себе каждый раз, когда убирала бутылку со стола. Не был — когда тёрла кухню после очередной субботы. Не был — когда объясняла дочери по телефону: «Папа устал, он просто устал с работы.»
Катя давно всё понимала. Ей двадцать четыре года — она не маленькая. Но я всё равно говорила «устал». Не знаю зачем. Наверное, чтобы самой не признавать вслух.
Я думала — раз не признаю, значит это не так страшно.
В ту пятницу Катя приехала с новостью. Я накрывала на стол и слышала, как она возится в коридоре с сапогами. За окном темнело. Алексей сидел в кресле — пока трезвый, пока улыбался. Я несла тарелки и думала: вот. Вот оно. Сейчас будет хороший вечер.
Хотелось так думать. Очень хотелось.
Катя вошла в кухню и сказала:
— Мам, я беременна.
У меня задрожали руки. Тарелка звякнула о край стола. Я обернулась — она стояла в дверях, смотрела на меня. Чуть испуганно. Ждала.
— Доченька, — только и смогла сказать я.
И шагнула к ней.
* * *
Мы обнимались на кухне, пока Алексей не вошёл.
— Что за нежности? — сказал он добродушно, встал в дверях, посмотрел на нас. — Случилось что-то?
Катя отстранилась, вытерла глаза и улыбнулась ему. Сказала. Он охнул, обнял её — по-настоящему, крепко. Я смотрела на них и чувствовала что-то тёплое в груди. Думала: может, этот вечер и правда будет другим.
Стол я накрыла красиво. Достала скатерть — ту, льняную, которую держу для праздников. Нарезала сыр, открыла шпроты, сварила картошку. Алексей принёс из холодильника бутылку шампанского.
— За Катюху, — сказал он торжественно. — За внука. Или за внучку.
Мы выпили по бокалу. Катя — чуть пригубила, засмеялась. Алексей разлил себе ещё. Я заметила — но промолчала. Праздник всё-таки. Один бокал — это не страшно.
Я так себе говорила. «Один бокал — не страшно.» Говорила это три года подряд.
Шампанское кончилось быстро. Алексей сходил в коридор — я услышала, как хлопнула дверца антресоли. Вернулся с початой бутылкой коньяка. Поставил на стол как ни в чём не бывало.
— Лёш, — сказала я тихо.
Он посмотрел на меня. Улыбнулся.
— Марин, праздник же.
* * *
Коньяк он пил быстро. Я это знаю — знаю уже давно. Когда Алексей хочет напиться по-настоящему, он не смакует. Наливает — выпивает — наливает.
Катя рассказывала про срок, про врача, про то, что Дима — её парень — уже ищет квартиру побольше. Я слушала её и одновременно следила за мужем. Вот он наполнил стакан в третий раз. Вот замолчал — уставился в стол. Вот перестал слушать дочь.
— Пап, ты слышишь? — спросила Катя.
— А? Да. Молодец, — сказал он рассеянно. И снова потянулся к бутылке.
Катя посмотрела на меня. Я отвела взгляд.
— Лёш, может хватит уже, — сказала я. Постаралась — тихо, без скандала. — Катя рассказывает.
— Я слушаю, — буркнул он. — Чего ты сразу.
— Ты в третий раз наливаешь.
— Марин, ну что ты считаешь. Праздник же.
Праздник. Это слово он использовал уже третий раз за вечер. Раньше была «пятница». До этого — «устал на работе». До этого — «Новый год же». У него всегда было объяснение. Всегда находился повод.
— Пап, расскажи лучше — вы с мамой когда узнали про меня, что почувствовали? — Катя попыталась переключить. Она умница. Всегда пыталась сгладить.
Алексей посмотрел на неё мутновато.
— Когда узнали… — он помолчал. — Ну, обрадовались. Мать вот точно обрадовалась.
— А ты?
— И я. Чего ты спрашиваешь-то. — Он поморщился, отставил стакан. — Что-то голова болит.
— Может воды? — сказала я.
— Не надо воды.
Катя молчала. Я смотрела в свою тарелку. На кухне стало тихо — только часы тикали над холодильником. Эти часы мы купили ещё когда въезжали в квартиру. Двадцать лет назад. Тогда всё казалось другим.
— Лёш, ложись, — сказала я наконец. Устало. Без злости уже — просто устало. — Голова болит — иди ляг.
— Да я нормально.
— Иди ляг, — повторила я.
Он посмотрел на меня. Что-то хотел сказать — я видела. Потом встал, взял со стола стакан и пошёл в комнату. Бутылку прихватил тоже.
Катя смотрела ему вслед.
Я не могла на неё смотреть. Встала, начала убирать тарелки. Руки двигались сами — тарелка, вилка, хлебница. Привычные движения. Я их делала тысячу раз.
— Мам, — сказала Катя тихо.
— Всё нормально, — ответила я.
— Мам.
— Ешь давай. Я картошки ещё принесу.
Она не стала спорить. Знает меня.
* * *
Катя пошла в туалет — коридор у нас длинный, мимо спальни.
Я мыла посуду. Слышала, как журчит вода, как тикают часы. Потом услышала голос Алексея — из-за закрытой двери, приглушённо. Говорил по телефону.
Я выключила воду.
— …да нет, всё нормально, — говорил он кому-то. — Ничего страшного. Маринка отойдёт. Она всегда отходит.
Смех. Тихий, довольный.
Я стояла у раковины. В руках держала тарелку — ту самую, с синей каёмкой, которую мы купили на рынке в девяносто девятом. Помню тот день: мы ехали на автобусе, Алексей держал меня за руку. Было холодно, мы смеялись.
Тарелка была холодная. Мокрая.
За окном шумела улица — где-то далеко сигналила машина. В батарее что-то щёлкнуло. Обычные звуки обычного вечера пятницы.
Маринка отойдёт. Она всегда отходит.
Я подумала: сколько раз я отходила? Сто? Двести? Я перестала считать года три назад.
Поставила тарелку на край раковины. Очень аккуратно. Почему-то было важно поставить её аккуратно.
Катя вышла из туалета. Остановилась в дверях кухни — посмотрела на меня. По её лицу я поняла: слышала тоже.
Мы смотрели друг на друга молча.
У неё было такое лицо — как в детстве, когда она приходила ко мне ночью и говорила: «Мам, мне страшно.» Я тогда брала её к себе под одеяло. Говорила: «Всё хорошо. Мама здесь.»
Ей было двадцать четыре года. Она носила ребёнка. И смотрела на меня тем же взглядом.
Что-то во мне — щёлкнуло. Тихо. Как та батарея.
— Доченька, — сказала я. — Иди домой.
— Мам…
— Иди к Диме. Всё хорошо.
Она шагнула ко мне.
— Мам, ты как?
Я обняла её. Крепко. Уткнулась носом в её волосы — они пахли её шампунем, малиновым, она им пользуется с института.
— Я хорошо, — сказала я. — Езжай.
* * *
Катя уехала в начале десятого.
Я постояла в коридоре. Послушала — из спальни доносился телевизор. Алексей, скорее всего, уже спал перед ним. Как обычно по пятницам.
Я сняла с вешалки пальто.
Оделась медленно — застегнула все пуговицы, замотала шарф. Взяла сумку. Проверила: телефон, кошелёк, ключи. Ключи подержала в руке секунду — и положила на тумбочку у двери. Свои. Оставила.
Позвонила подруге Тамаре прямо с лестничной клетки.
— Там, я к тебе. Можно?
— Марин? — она не спала. — Едь. Я жду.
На улице было холодно — ноябрь, почти ночь. Я шла к метро и думала, что надо было взять тёплые носки. Что завтра суббота. Что у Тамары есть кот — рыжий, смешной. Что Катя позвонит утром.
Я думала о всяком — только не об Алексее.
Он позвонил, когда я уже спускалась в подземку. Я посмотрела на экран. Подождала пока телефон перестал вибрировать.
Убрала в карман.
Три года я ждала, пока он изменится. Он не изменился. Изменилась я.
А вы бы ушли — или дали ещё один шанс?
