Три года назад он забрал зарядку от ноутбука. Сказал — вернётся за остальным.
Не вернулся. Написал в тот же вечер: «Прости. Мне так лучше.»
Мне было двадцать пять. Я лежала на диване и не понимала, как вставать. Не потому что хотела умереть. Просто не было смысла.
Я тогда три месяца не работала. Уволилась сама — не выдержала офиса, людей, улыбок. Врач сказала: депрессия, полегче к себе. Артём поначалу говорил: всё пройдёт. Потом перестал говорить вообще.
Я думала — он мой человек. Что если плохо — вместе плохо. Что любовь это не только когда светло.
Оказалось — он так не думал.
Потом я всё-таки встала. Сначала — просто умылась. Потом — дошла до магазина. Потом нашла работу. Потом другую, лучше. Перекрасилась в русый, сделала стрижку, сходила в спортзал первый раз за год. Жила. Не ради кого-то — просто жила.
Три года прошло. Я уже почти не вспоминала.
А потом в пятницу вечером раздался звонок в дверь.
Я открыла — не ожидая никого. Стояла в домашних штанах, с мокрыми волосами после душа.
На пороге стоял Артём. В руках — белые тюльпаны. Три штуки.
Три года назад в этой же квартире всё и закончилось.
Был февраль. Я лежала на диване уже четвёртый день подряд. Не в кровати — именно на диване, в одежде, в которой проснулась. Шторы задёрнуты. На кухне грязные тарелки — не мои, я почти не ела.
Артём пришёл с работы. Поставил сумку. Посмотрел на меня. Молча прошёл на кухню, налил воды. Вернулся.
— Юля. Нам надо поговорить.
Я повернула голову. Он стоял у двери — не садился, не подходил.
— Я так больше не могу, — сказал он. — Ты сама понимаешь.
Я понимала. Я была обузой. Квартира не убрана, ужина нет, разговоров нет. Только я — лежу и смотрю в потолок.
— Дай мне месяц, — сказала я. — Я выберусь.
Он покачал головой. Молча собрал рюкзак — быстро, как будто заранее сложил. Взял зарядку от ноутбука с тумбочки.
— Прости.
Дверь закрылась тихо. Без хлопка.
Я ещё долго лежала. Потом встала. Вышла на кухню. Помыла одну тарелку. Потом вторую.
Это был первый день, когда я начала выкарабкиваться.
Но это я поняла только потом.
Артём на пороге выглядел хорошо. Даже очень.
Постригся коротко. Куртка новая, тёмно-синяя. Тюльпаны держал двумя руками — осторожно, как будто они могли сломаться.
— Привет, — сказал он.
Я стояла в дверях. Мокрые волосы капали на футболку.
— Привет.
— Можно войти?
Я не ответила сразу. Смотрела на него — и думала странное: что тюльпаны он купил в переходе у метро, там всегда продают в пакетиках по три штуки, сто пятьдесят рублей.
— Зачем?
Он улыбнулся. Неловко, но красиво — у него всегда получалась эта улыбка.
— Поговорить. Я слышал, ты хорошо устроилась. Новая работа, всё такое. Молодец, правда.
Я почувствовала, как что-то сжалось внутри. Не больно — просто сжалось, как будто тело вспомнило раньше головы.
— Слышал от кого?
— От Лёхи. Он с Катей общается, она твоя подруга же.
Лёха. Его лучший друг. Значит, спрашивал. Значит, готовился.
— Можно я зайду? — повторил он. — Холодно.
На улице было плюс восемь. Не холодно.
— Артём.
— Юль, я думал о нас. Серьёзно думал. Я был неправ тогда. Ушёл в неподходящий момент, понимаю. Но ты же сама говорила — ты выкарабкалась. Значит, всё позади. Можно попробовать заново?
Я смотрела на его лицо. Он говорил это искренне — я знала его достаточно, чтобы видеть разницу. Не манипулировал. Правда думал, что пришёл с хорошим.
Именно это было самым страшным.
— Ты ушёл когда мне было плохо, — сказала я.
— Юль, я объясню — я сам тогда был не в лучшей форме, работа, стресс…
— Ты ушёл когда мне было плохо, — повторила я. — Вернулся когда у меня всё хорошо.
Он замолчал.
— Это значит что именно, Артём? Это значит — ты любишь меня когда мне хорошо.
— Нет, это не так — Юля, подожди — я просто тогда не справился — это не значит что я…
— Таких не пускают обратно.
Тишина.
Он смотрел на меня. Тюльпаны чуть наклонились в его руках.
Я стояла в дверях и слышала, как за стеной у соседей работает телевизор.
Новости. Что-то про погоду на выходных.
Артём ждал ответа. А я думала — почему именно сейчас вспомнила тот февраль. Не его уход. Не тарелку, которую мыла первой. А запах — тогда, в квартире, когда он ушёл. Пыль и холодный воздух из приоткрытой форточки. Я лежала и нюхала этот воздух и думала: надо закрыть форточку. Вот прямо сейчас встану и закрою.
Не встала. Ещё два часа лежала.
Форточку закрыла только вечером.
Это такая мелочь — форточка. Но именно её я помнила всё три года. Не его слова. Не хлопок двери. Форточку.
Плечи у меня были расслаблены. Я это заметила — потому что раньше, когда думала о нём, плечи поднимались к ушам сами. А сейчас — нет.
— Юля, — сказал он тихо. — Дай мне шанс объяснить.
— Ты уже объяснил.
— Я был неправ. Я это признаю.
— Артём.
Он поднял глаза.
— Ты вернулся потому что я молодец. Ты сам так сказал — молодец, выкарабкалась.
Пауза.
— Но три года назад я тоже была я. Просто тогда мне было плохо.
Тюльпаны.
Три штуки.
Он держал их так осторожно — как будто они были подарком, а не извинением.
— Юля, — сказал он ещё раз.
Я взялась за ручку двери.
— Удачи тебе, Артём.
Он что-то ещё говорил — я уже закрывала. Тихо, без хлопка. Как он тогда.
Щёлкнул замок.
Я постояла в коридоре. Прислонилась спиной к двери. Слышала, как он стоит там — секунду, две. Потом шаги. Потом тишина.
На кухне закипал чайник — я поставила до душа, забыла. Пошла туда. Выключила. Налила кружку. Встала у окна.
Во дворе горели фонари. Внизу шёл человек с собакой. Обычная пятница вечером.
Я думала — буду плакать. Или злиться. Или захочу открыть дверь и сказать: ладно, заходи, поговорим.
Ничего не хотелось.
Только чай. И тишина. И этот двор в окне.
Я сделала глоток. Горячий — обожгла язык. Поморщилась.
Потом улыбнулась.
Сама не поняла почему. Просто — улыбнулась.
Правильно ли она сделала? Стоило ли дать ему шанс — или таких действительно не пускают обратно?
