За стеной выло пятеро.
Не просто мяукало — именно выло. Протяжно, слаженно, будто кто-то их дирижировал. Час ночи. Мне вставать в шесть. За окном январь, батареи еле тёплые, а я лежу и считаю: вот первый голос вступил, вот второй подтянулся, вот третий взял такую ноту, что зазвенело в ухе.
И тут — она.
Галина снизу тоже запела. Вполголоса, но слышно: что-то между колыбельной и мяуканьем. «Тихо, тихо, мой хороший. Тихо, маленький, я здесь.»
Я лежала и думала: это не просто так. Это конец моего терпения.
Мы с Галиной жили в одном подъезде двенадцать лет. Она — на втором этаже, я — на третьем. Раньше она была незаметной. Здоровалась в лифте, иногда оставляла у двери банку варенья — просто так, без повода. Тихая женщина, пенсионерка. Я про неё почти ничего не знала.
Коты появились два года назад. Сначала один — рыжий, орал по утрам. Потом второй. К лету их было уже трое. К осени — пятеро.
Я стучала в потолок шваброй. Соседи сверху стучали в пол. Весь подъезд был против Галины, но Галина, кажется, этого не замечала. Она пела своим котам по ночам и, судя по всему, была совершенно счастлива.
Я думала: ну сколько можно. Я думала: есть же правила, есть управляющая компания, есть, в конце концов, санитарные нормы.
Заявление я написала в ноябре. Распечатала. Положила в сумку.
И вот уже три месяца ношу его с собой. Но так и не отнесла.
* * *
Галину я первый раз услышала в марте — два года назад.
Была суббота, я сидела на кухне с кофе, читала что-то на телефоне. Снизу донеслось: «Кис-кис-кис, иди сюда, иди к маме». Я решила — показалось. Или телевизор.
Через неделю у Галины на лестничной площадке появилась миска. Металлическая, большая. Рядом — пакет с кормом, прислонённый к стене.
Я тогда промолчала. Мало ли — кормит бездомного, доброе дело. Бездомный оказался уже домашним, и звали его, судя по тому, что я слышала по вечерам, Тихоня. Тихоней он не был.
К лету Тихоня обзавёлся компанией. Я как-то столкнулась с Галиной в подъезде — она несла пакеты из «Магнита»: два пакета еды для людей и три пакета корма для кошек.
— Галина Петровна, — сказала я осторожно. — У вас сколько их теперь?
Она улыбнулась — так, будто я спросила про любимых внуков.
— Четыре пока. Но Мурка, кажется, снова ждёт.
Я кивнула и пошла наверх. Внутри уже что-то сжалось.
* * *
Осенью стало совсем плохо.
Галина перестала выпускать котов на лестницу — видимо, кто-то из соседей пожаловался — и они сидели у неё в квартире все пятеро. По ночам они пели. По-другому это не назовёшь.
Я поднималась утром с головной болью. На работу ехала в автобусе, дремала стоя, роняла голову на плечо незнакомому мужчине. Извинялась. Снова дремала.
В октябре я не выдержала и позвонила в дверь к Галине.
Она открыла быстро — будто ждала. В ногах у неё тёрлись двое. Из коридора пахло кошачьим кормом и чем-то ещё — валерьянкой, что ли.
— Ирина Сергеевна, — сказала она приветливо. — Заходите.
— Я не зайду, — сказала я. — Галина Петровна, нам надо поговорить.
— Коты мешают?
— Да. Ночью не сплю уже который месяц.
Она посмотрела на меня. Не виновато — просто смотрела.
— Они успокоятся, — сказала она. — Они просто привыкают ещё.
— К чему привыкают? Их пятеро. Они орут каждую ночь.
— Не орут. Разговаривают.
Я набрала воздуха.
— Галина Петровна. Я прошу вас. Либо как-то их успокаивайте, либо… я не знаю. Найдите им хозяев. Троих хотя бы.
Что-то в её лице дрогнуло. Самую малость.
— Я подумаю, — сказала она.
Дверь закрылась. Я поняла, что она ни о чём думать не будет.
Поднялась к себе. Встала у окна. За стеклом было темно, дворник ещё не вышел, снег лежал нетронутый. Я стояла и чувствовала, как внутри поднимается что-то усталое и твёрдое одновременно.
Я думала: она не слышит других. Она живёт в своём мире с этими котами и не понимает, что вокруг есть люди.
Села за компьютер. Нашла сайт управляющей компании. Начала печатать заявление.
«Прошу принять меры в связи с систематическим нарушением тишины в ночное время жильцом квартиры №…»
Печатала и думала: правильно делаю. Иначе ничего не изменится.
Распечатала. Сложила вчетверо. Убрала в сумку.
Утром не отнесла. Сказала себе — завтра. Завтра тоже не отнесла.
* * *
Это случилось в пятницу вечером. В конце ноября.
Я вернулась с работы поздно — пробки на Щёлковском шоссе, автобус стоял сорок минут. Ноги гудели. Я разулась в коридоре, поставила чайник, включила тихо телевизор.
Снизу было тихо. Я даже удивилась.
Налила чай. Взяла чашку, пошла в комнату — и остановилась.
Снизу донёсся голос. Не пение — разговор. Тихий, но стены в хрущёвке тонкие, и в ночной тишине было слышно каждое слово.
— Лёшенька мой, — говорила Галина. — Лёшенька. Ты же знаешь, я не одна. Вот Тихоня здесь, вот Рыжик. Они греют. Ты не переживай за меня.
Я замерла у стены.
Чай в чашке был горячий. Я это чувствовала — пальцам было больно — но не отставляла. Стояла и слушала.
— Два года уже. Надо же, Лёш. Два года. А я всё равно утром просыпаюсь и думаю — сейчас позвонишь.
В комнате работал телевизор. Там кто-то смеялся — весёлая программа, студия хохотала. Я не слышала этого смеха. Я слышала только Галину.
— Они ночью орут, я знаю. Соседи злятся. Но ты пойми — они живые. Тёплые. Я без них совсем… — она помолчала. — Совсем, Лёш.
Я медленно опустилась на диван.
Чашка в руках.
Телевизор смеётся.
За стеной — тишина.
Галина больше ничего не говорила. Только тихо мурлыкала что-то. Коты ей отвечали — вполголоса, совсем не страшно. Как будто разговаривали.
Я сидела и думала: я ничего не знала о ней. Двенадцать лет — и ничего.
Заявление лежало в сумке. Я это знала. Я вспомнила, как печатала его — твёрдо, уверенно. «Прошу принять меры».
Меры.
Я встала. Подошла к сумке. Достала сложенный лист.
Долго смотрела на него.
* * *
Я не отнесла заявление и в тот день.
Положила его на стол. Не в сумку — на стол. Легло оно как-то неловко, криво. Я смотрела на него и не могла понять: что теперь?
Утром встала, сделала кофе. Снизу было тихо — Галина, наверное, спала. Коты тоже спали. Суббота.
Я взяла заявление со стола. Подержала в руках. Потом подошла к мусорному ведру.
И остановилась.
Не выбросила. Положила обратно на стол.
Я думала: она имеет право на своих котов. Я тоже имею право на сон. Обе правы. Обе правы — и выхода нет.
Я до сих пор не знаю, как правильно. Может, надо было поговорить по-другому — не про котов, а про Лёшу. Может, надо было спросить. Может, тогда что-то сдвинулось бы.
Но я не спросила. Я напечатала заявление.
Оно до сих пор лежит на столе.
Иногда ночью я слышу её голос. Тихий, странный разговор с теми, кто остался рядом. Коты отвечают ей — каждый своей нотой. Хор у них не очень. Но она, кажется, слышит в нём что-то своё.
Я лежу и слушаю.
И не сплю. Но уже по другой причине.
А вы бы отнесли заявление на её месте? Или тоже остановились бы?
❤️ 💞
