Я радовался.
Вот как это было: стою в дверях, Анна надевает блёстки на уши — маленькие, золотые, которые я не видел раньше, — а я думаю: хорошо, что она нашла себе что-то. Хорошо. Живёт. Светится.
Это был октябрь. Анне исполнилось тридцать восемь в сентябре. На дне рождения она выпила вина, посмотрела в окно и сказала тихо: «Я хочу научиться танцевать. Сальсу. Или что-то такое.»
Я сказал: иди.
Три месяца она ходила по вторникам и пятницам. Возвращалась разгорячённая, с выбившимися волосами, иногда с синяком на ноге — «партнёр наступил, там все так». Я не задавал лишних вопросов. Я же современный человек. Я доверяю жене.
Я думал, что знаю, что такое доверие.
Туфли я нашёл в пятницу вечером. Случайно, как и всё, что переворачивает жизнь. Она позвонила в половине десятого: задержалась у Кати с девочками после занятий, не жди. Через двадцать минут написала: «Ложись, я к полуночи». Я не лёг. Поехал за ней — хотел сделать приятное, забрать, не объяснял зачем даже себе.
Студия была закрыта. Свет не горел.
Я объехал квартал. Машина Кати, которую я знал, стояла у её дома в трёх кварталах отсюда. Анны нигде не было.
Я позвонил. Она сбросила.
Потом перезвонила через минуту: «Прости, не слышала, мы тут болтаем». Голос был ровный. Слишком ровный для человека, который только что взял телефон.
Я сказал: не страшно, спокойной ночи.
И поехал домой. Медленно. Через весь город. Думал — мало ли. Может, они в другом месте. Может, такси вызвали. Может, я ничего не понимаю.
Утром в субботу Анна попросила меня забрать её туфли из машины — «оставила вчера в спешке, серебристый пакет в бардачке». Я вышел к нашей машине, открыл бардачок.
Пакета не было.
Она позвонила снова: «Нет? Странно. Я точно помню…» Пауза. «А, подожди — я, кажется, оставила у Нины в машине. Она вчера подвезла.»
Нину я не знал. Позвонил Анне: какая Нина? Из студии, со второго потока, мы немного дружим.
Я написал в студию через инстаграм: хочу поблагодарить Нину, она подвезла жену, можете дать контакт? Ответили через час: у них нет ученицы по имени Нина.
Я поехал к той машине, которую видел ночью у студии.
Но тогда я ещё не знал, что это было только начало.
Машина была серая, Kia, я запомнил номер ночью — не специально, просто память такая, хватает цифры как зацепку. Стояла на том же месте, у торца дома напротив студии. Видимо, чья-то парковка.
Я сидел в своей машине и смотрел на неё минут пять. Ноябрь, половина двенадцатого дня. Пасмурно, как всегда в Москве в это время. По тротуару прошла женщина с коляской, не обернулась.
Я не знал, что я ищу.
Потом вышел. Подошёл к той Kia — просто посмотреть. Через стекло был виден бардачок, закрытый. Ничего не видно. Я обошёл машину. Заглянул в заднее окно — сиденье чистое, коврики, пустая бутылка воды на полу.
Уже разворачивался, чтобы идти.
И увидел пакет. Серебристый, небольшой. Лежал под передним сиденьем, немного вывалился — край торчал. Через стекло было хорошо видно. Я узнал его сразу. Анна покупала туфли в «Эконике», я был с ней, мы ещё поспорили — зачем тебе каблук, ты же говоришь, что на каблуке не танцуют. Она засмеялась: это для выхода, Паша. Не для студии.
Я дождался у машины сорок минут.
Мужчина вышел из подъезда в половине второго — лет сорок пять, высокий, в тёмно-зелёной куртке. Шёл к машине спокойно, ключи уже в руке. Я встал так, чтобы он меня видел.
— Ваша машина? — спросил я.
Он остановился. Посмотрел на меня внимательно — без испуга, скорее с оценкой.
— Ну.
— В бардачке пакет, серебристый. Это вещи моей жены.
Несколько секунд он молчал. Я видел, как он решает что-то внутри. Лицо у него было спокойное, привычное к таким разговорам — или мне так казалось.
— Какой жены, — сказал он наконец. Не вопрос. Констатация.
Я достал телефон. Показал фото Анны — то, где она на дне рождения, смеётся, золотые серёжки в ушах.
Он посмотрел. Отвёл взгляд.
— Мы просто знакомы, — сказал он. — Она забыла вещи, я не знал как передать.
— Когда она была в вашей машине?
— Вчера вечером. Подвёз. Она попросила.
Я думал, что надо что-то сделать. Ударить, накричать, потребовать объяснений. Но я просто стоял. Ноябрьский ветер тянул со стороны проспекта, пах выхлопом и сырым асфальтом. Где-то хлопнула дверь подъезда.
— Откройте бардачок, — сказал я.
Он помолчал. Потом открыл машину, достал пакет. Протянул.
Я взял. Заглянул внутрь не сразу — стоял и смотрел на него.
— Она хорошая женщина, — сказал он вдруг. Тихо, почти себе. — Вы не цените.
Во рту появился странный привкус. Горький, металлический, как будто прикусил изнутри щёку. Я не ответил ничего.
Пошёл к своей машине. Сел. Пакет положил на пассажирское сиденье. Развернул не сразу. Руки были странно спокойные — я ожидал, что будут дрожать, но нет. Просто руки.
Внутри были туфли. Серебристые, на маленьком каблуке. Я достал один, посмотрел на размер. Тридцать шесть. Анна носит тридцать восемь.
Я сидел и смотрел на эту туфлю.
Тридцать шесть. Чужая. Маленькая. Серебристая.
Потом позвонил Анне.
Она взяла трубку сразу. Наверное, ждала.
— Паш, — сказала она. Голос немного другой, чуть напряжённее. — Ты дома?
— Нет. Я у его машины. У Kia. Помнишь — ты вчера «у Кати была».
Тишина. Долгая — секунды три или четыре. Я слышал своё дыхание, слышал как на проспекте тормозит грузовик.
— Приезжай домой, — сказала она наконец.
Я приехал.
Она стояла на кухне, когда я вошёл. Руки сложены на груди. Халат, домашние тапки, лицо — закрытое, как перед трудным разговором, который она уже проговорила внутри.
На плите что-то варилось. Суп, кажется. Пахло лавровым листом и луком. Я подумал — почему она варит суп. Зачем сейчас суп.
— Пакет не мой, — сказала она.
— Я знаю.
Я положил пакет на стол. Она посмотрела на него, потом на меня.
— Паш…
— Его зовут как?
Она не ответила. Смотрела куда-то мимо меня — в окно, за моё плечо, в стену.
На плите бурлило. Я подошёл, убавил огонь. Зачем-то взял ложку, помешал. Суп был куриный, морковка кружочками. Я помешивал и думал: восемь лет. Мы вместе восемь лет. Я помню, как она в первый раз пришла ко мне с ночёвкой и утром сварила гречку — ничего другого не было в холодильнике. Мы ели гречку и смотрели «Во все тяжкие», и она смеялась так, что поперхнулась.
Я думал об этом. Именно об этом — о гречке и сериале, а не о мужчине в зелёной куртке, не о серебристых туфлях тридцать шестого размера.
Потом поставил ложку. Обернулся.
— Ты же сам говорил: найди себе что-нибудь своё, — сказала Анна ровно.
Я не нашёлся что ответить.
Это было правдой. Я говорил. После её дня рождения, после того, как она сидела у окна с вином. Я сказал: ты какая-то пустая последнее время. Займись чем-нибудь для себя. Танцами там. Не знаю.
Она нашла.
Вечером она собрала вещи.
Не много — один большой чемодан, косметичка, пакет с книгами. Я сидел в гостиной и слышал, как она ходит по спальне. Открывает шкаф. Закрывает. Снова открывает. Я не встал. Не пошёл смотреть.
Она вышла в прихожую в начале восьмого. Оделась уже, с чемоданом.
— К маме, — сказала она. — Потом разберёмся.
Я кивнул.
Она постояла секунду. Я думал, что она что-нибудь скажет ещё. Что объяснит. Что попросит прощения, или наоборот — скажет, что я виноват, что я не замечал, не слушал, что я сам её туда загнал. Хоть что-нибудь, что можно было бы обдумать, с чем можно было бы не согласиться.
Она ничего не сказала. Взяла чемодан и вышла.
Я остался сидеть в гостиной. За окном был ноябрь, темно, фонари. Суп на плите давно выключился. В квартире стало как-то очень тихо — не сразу, а постепенно, как будто тишина приходила волнами.
Я думал, что мне должно быть плохо. Очень плохо, невыносимо, как в кино. Но было просто тихо.
Я так и не понял, что именно я сделал не так. Или что она нашла у него, чего не было у меня. Или было — было когда-то, а потом я перестал замечать.
Пустая квартира. И я в ней — такой же пустой.
Он поступил правильно — что не устроил скандал, не стал удерживать? Или надо было говорить раньше, пока она ещё была рядом?
