Мой сын живёт со мной тридцать лет. Последние три — не работает. Я кормлю его, стираю, убираю. И боюсь лишний раз зайти на кухню, пока он там.
Замужем я двадцать восемь лет. Артём — наш единственный. Я думала, что главное — чтобы ребёнок был рядом, под крылом, в тепле. Я думала, что мать так и должна — терпеть и ждать.
Но в ту пятницу, когда муж ушёл к соседу, лишь бы не слышать сыновних криков, я осталась одна на кухне. И что-то во мне сломалось. Или, наоборот, — встало на место.
Я попросила его уйти. Он ушёл. И теперь все говорят, что я плохая мать.
Автобус тронулся от остановки, и я прикрыла глаза.
Пятница. Полседьмого вечера. За окном мелькали фонари и чужие окна — в каждом горел свет, везде кто-то жил своей жизнью. Я ехала домой и думала: только бы тихо. Только бы сегодня без этого.
На работе был тяжёлый день. Квартальный отчёт, придирки от нового директора, который моложе меня на пятнадцать лет и считает, что умнее всех. Ноги гудели. Голова тоже. Я вышла на своей остановке и пошла к подъезду, нажала кнопку лифта. Девятый этаж. Долго.
Пока ехала вверх, успела придумать ужин. Гречка оставалась с обеда — разогрею, пожарю котлеты. Быстро. Артём любит котлеты, значит, всё будет хорошо.
Я думала, что если угадать с едой — вечер пройдёт спокойно.
Открыла дверь. В коридоре темно, куртки свалены с крючка на пол — его и Витина. Из комнаты сына доносился знакомый звук: стрельба, взрывы, чей-то английский голос в наушниках. Я разулась тихо, прошла на кухню.
Раковина была полная. Тарелки, кружки, сковородка со вчерашним. Я не стала смотреть долго — поставила сумку, надела фартук. Достала котлеты из морозилки. Включила газ.
Виктор появился в дверях минут через десять. Посмотрел на плиту, кивнул и ушёл в зал — там у него телевизор и кресло. Мы давно уже так разговариваем: кивками и закрытыми дверями.
Котлеты шкворчали. Я разогрела гречку. Накрыла на стол — три тарелки, вилки, хлеб.
— Артём! Ужин!
Из комнаты — тишина. Потом — скрип кресла. Потом — шаги. Он вышел в майке и трениках, посмотрел на стол. Постоял.
— Опять гречка?
— Вчера была другая, — сказала я. — Котлеты свежие.
— Я гречку не хочу.
— Можно без гречки. Котлеты отдельно.
— Я вообще это не хочу.
Он развернулся и пошёл обратно. Дверь не хлопнул — просто закрыл. Что почти хуже.
Виктор пришёл, сел, начал есть молча. Я стояла у плиты и смотрела на три тарелки. Потом убрала одну обратно в шкаф.
Мы поели вдвоём. Без слов. По телевизору в зале что-то говорили про погоду.
Я мыла посуду, когда Артём снова вышел на кухню. Открыл холодильник, долго смотрел внутрь, достал кусок сыра и откусил прямо от него.
— Хлеб там есть, — сказала я.
— Знаю.
Он постоял, пожевал. Потом:
— Интернет опять тупит.
— Я не знаю, Артём. Позвони провайдеру.
— Ты платишь — ты и звони.
Я не ответила. Продолжала мыть тарелку. Руки в горячей воде — это помогает не сказать лишнего.
— Ты слышишь меня вообще?
— Слышу.
— Тогда почему молчишь?
Я обернулась. Он стоял посреди кухни с куском сыра и смотрел на меня так, будто я была виновата во всём — в интернете, в гречке, в пятнице.
— Я устала, Артём.
— А я нет? — он усмехнулся. — Я целый день…
— Что — целый день?
Он не ответил. Замолчал. Потом бросил остаток сыра на стол и ушёл. Дверь хлопнула. Со стены упал магнитик — красный автобус из Праги, мы привезли его в девяносто девятом, в единственную нашу поездку за границу.
Я подняла его с пола. Поставила обратно.
Стояла и смотрела на него.
Я думала: когда это стало нормой? Когда именно я перестала замечать, что боюсь собственного сына?
В субботу утром я решила поговорить с Виктором.
Он сидел на кухне с кофе и телефоном — листал что-то, не читая. Я села напротив. Подождала, пока он поднимет глаза.
— Витя, нам надо что-то решать с Артёмом.
Он отложил телефон. Посмотрел на меня с таким видом, будто уже знал, что я скажу — и уже придумал ответ.
— Ира, мы сто раз это обсуждали.
— Ему тридцать лет. Он не работает третий год.
— Я знаю, сколько ему лет.
— Тогда что делать?
Виктор помолчал. Взял кружку, отпил. Поставил.
— Ты его вырастила. Ты всегда за него всё решала, всё делала. Вот и разбирайся теперь.
Я смотрела на него. Ждала чего-то ещё. Но он снова взял телефон.
Разбирайся.
Хорошо. Буду разбираться.
Я думала, что если подойти к Артёму правильно — найти слова, не давить, предложить что-то конкретное — он услышит. Я верила в это. Наверное, я верила в это все три года.
Постучала в его дверь после обеда. Он сидел за компьютером, в наушниках. Снял один наушник — уже хорошо.
— Артём, я хотела поговорить. Спокойно.
— Ну говори.
Я присела на краешек его кровати. Осмотрелась — кружки на подоконнике, зарядники везде, шторы задёрнуты. Среди дня.
— Я подумала. Если хочешь — я оплачу тебе курсы. Любые. Программирование, дизайн, что угодно. Выбери сам. Я не буду лезть.
Он смотрел в экран.
— Артём.
— Слышу.
— Ну и что думаешь?
Он снял второй наушник. Повернулся ко мне. И посмотрел таким взглядом, от которого хочется встать и выйти.
— Я думаю, что тебе просто надо от меня избавиться.
— Это неправда.
— Правда. Ты хочешь, чтобы я куда-то делся. Вот и придумываешь.
— Артём, я хочу, чтобы у тебя была жизнь—
— У меня есть жизнь!
Голос — сразу громкий. Как включили что-то. Я сжала руки на коленях.
— Ты в меня не веришь. Никогда не верила. Думаешь, я ни на что не способен.
— Я так не думаю.
— Тогда почему постоянно лезешь?!
Он надел наушники обратно. Отвернулся к экрану.
Разговор закончился.
Я вышла. Притворила дверь тихо. Встала в коридоре и не знала, куда идти.
Вечером позвонила маме. Просто чтобы услышать голос — спокойный, знакомый. Рассказала про курсы, про разговор, про то, как он на меня смотрел.
Мама слушала. Потом вздохнула.
— Ирочка, ну ты же видишь — ему тяжело. У него, может, депрессия. Нельзя давить.
— Мама, три года.
— Ну и что — три года. Ты мать или нет? Потерпи. Он одумается.
Я сидела на кухне, прижав телефон к уху. За окном темнело. На плите стоял чайник — давно закипел и остыл.
— Хорошо, мам.
— Вот и умница.
Я положила трубку. Посмотрела на свои руки — красные, с обветренными костяшками. Сколько я этими руками переделала. Сколько тарелок перемыла. Сколько дверей за ним закрыла тихо, чтобы не разбудить. Чтобы не потревожить. Чтобы не спугнуть.
Я думала, что терпение — это любовь.
Сидела и думала: а что, если нет?
Следующая пятница оказалась хуже первой.
Я пришла домой около шести. На этот раз не думала про ужин в автобусе — просто смотрела в окно и ни о чём не думала. Зашла в квартиру. Разулась. Прошла в Артёмову комнату — дверь была приоткрыта — и заглянула внутрь.
Кружек на подоконнике стало больше. Я взяла их и пошла мыть.
Вот и всё. Просто взяла кружки.
Я не успела дойти до кухни.
— Ты что делаешь?!
Он стоял в дверях своей комнаты. Красный. Голос уже на верхней ноте.
— Убираю.
— Я не просил!
— Артём, там плесень начнётся—
— Я не просил тебя заходить! Это моя комната! Ты вообще понимаешь, что нельзя заходить без спроса?!
Кровь застучала в висках. Я стояла с тремя кружками в руках и смотрела на своего сына. На этого тридцатилетнего мужчину в трениках, который кричал на меня в моём же доме.
— Не кричи на меня.
— А ты не лезь куда не просят!
Из зала вышел Виктор. Встал в коридоре. Посмотрел на Артёма. Потом на меня. Потом снова на Артёма.
Ничего не сказал.
Взял куртку с крючка. Надел.
— Витя, ты куда?
— К Петровичу. Отдышусь.
Дверь закрылась. Тихо — он всегда закрывал тихо. Это было почти обидно. Хлопнуть — и то слова. А так — просто ушёл. Просто не захотел быть рядом.
Артём ещё что-то говорил за спиной. Я не слушала. Зашла на кухню, поставила кружки в раковину. Включила воду. Горячую. Стояла и мыла, пока из комнаты не хлопнула дверь.
Тишина.
Я выключила воду. Вытерла руки. Вышла в коридор — пусто. Зашла в зал, села на диван. За окном уже было темно. Девятый этаж, и везде огни — в каждой квартире своя жизнь. Я смотрела на эти огни и не могла встать.
Сидела долго.
Я думала: я боюсь войти на кухню, пока он там. Я боюсь лишний раз постучать в его дверь. Я придумываю, что приготовить, чтобы он не рассердился. Я звоню маме шёпотом — из другой комнаты, чтобы он не услышал.
Мне пятьдесят четыре года. Я боюсь в собственном доме.
Это не депрессия. Это не тяжёлый период. Это — моя жизнь. И я сама её построила.
Виктор вернулся за полночь. Лёг, не раздеваясь. Я не спала. Лежала и смотрела в потолок, и что-то внутри уже не тряслось, не болело — просто стояло. Твёрдо и тихо.
Утром я встала раньше всех. Сварила кофе. Дождалась, пока Артём выйдет на кухню — он всегда выходил около десяти, лохматый, недовольный.
Он налил себе воды. Взял хлеб.
— Артём.
— Что.
— Сядь, пожалуйста.
Он сел. С хлебом в руке. Смотрел на меня.
— Я скажу один раз. До конца месяца — найди работу. Любую. Хоть курьером. Хоть кем. Или ищи другое жильё.
Он молчал.
— Я не выгоняю тебя на улицу. У тебя есть три недели.
— Ты серьёзно.
— Да.
Он поставил стакан. Встал. Посмотрел на меня долго — не с злостью, а как-то иначе. Почти с удивлением.
И ушёл в комнату.
Я сидела за столом. Руки не дрожали.
Я думала — впервые за долгое время — что сделала что-то правильное.
Он ушёл через восемь дней.
Я была на работе. Виктор — тоже. Артём, судя по всему, собирался весь день — спокойно, без спешки. Когда я вернулась домой, его комната была почти пустая. Висела одна футболка, забытая на спинке стула. На подоконнике — ни одной кружки.
Я постояла в дверях. Зашла. Потрогала стул.
Телефон зазвонил через час.
— Артёмка у меня, — сказала мама. Голос сухой, как будто заранее готовилась. — Как ты могла выгнать ребёнка?
— Мама—
— Он тебе сын. Тридцать лет. Куда он пойдёт?
— К тебе, — сказала я. — Как выяснилось.
Она помолчала. Потом:
— Ты всегда была жёсткой. В отца.
Я не стала спорить. Попрощалась. Положила трубку.
Виктор узнал вечером. Сел. Долго молчал. Я ждала — поддержит, скажет что-то. Он встал и пошёл смотреть телевизор. Не осудил. Но и не сказал ни слова.
Прошёл месяц.
Квартира стала другой. Тихой. По-настоящему тихой — не той тишиной, которая бывает между криками, а просто тишиной. Я приходила домой, и никто не выходил из комнаты с претензиями. Никто не смотрел в холодильник с таким видом, будто я обязана была положить туда что-то другое. На кухне было чисто — потому что я убирала, и никто не устраивал из этого скандал.
Я думала, что почувствую облегчение.
Его не было.
Было другое. Я просыпалась в шесть, как всегда, и первые несколько секунд лежала и прислушивалась — к тишине за стеной. И эта тишина была не покойная, а пустая. Как комната с вынесенной мебелью.
Телефон молчал. Артём не звонил. Совсем. Я заходила в его контакт иногда — просто смотрела на имя. Не нажимала.
Мама звонила. Рассказывала, что он ест, что смотрит телевизор, что «постепенно приходит в себя». Однажды сказала, что он нашёл какую-то подработку — развозит заказы на машине. Я сказала «хорошо». Мама помолчала и добавила: «Видишь, мог же».
Да. Мог.
Я положила трубку и сидела на кухне. За окном шёл дождь — мелкий, осенний, такой, от которого не мокнешь, но и не высыхаешь. Виктор был рядом — в зале, с телевизором. Мы жили нормально. Тихо.
Только я всё думала об одном.
Я думала, что выгнала проблему. Что наконец сделала правильное — поздно, но сделала. Думала, что теперь заживу. Что в пятьдесят четыре года можно начать что-то новое — хотя бы просто перестать бояться собственной кухни.
Но ночами, когда не спалось, я смотрела в потолок и понимала: я тридцать лет была мамой. Каждый день. Котлеты, кружки, тихие разговоры шёпотом, закрытые двери, сглаженные углы. Я строила это — руками, нервами, годами.
И не знаю, кто из нас двоих сломал это первым.
Может, я.
Может, когда он был маленьким и плакал ночью, я прибегала так быстро, что он не успевал понять: можно и самому успокоиться. Может, когда он получил первую двойку и я пошла разговаривать с учительницей — вместо того чтобы он пошёл сам. Может, в сотне других маленьких моментов, которые я не помню — а они, оказывается, сложились во что-то.
Я не знаю.
Знаю одно: я думала, что любовь — это быть рядом. Всегда. Любой ценой.
Оказалось, что иногда любовь — это уйти. Или попросить уйти. И жить потом с тем, что осталось.
А осталась тишина. И телефон, который молчит. И ощущение, которое я не могу назвать ни победой, ни поражением.
Просто — так вышло.
***
А вы как думайте: Ирина сделала правильно? Или слишком поздно спохватилась — и виновата сама, что вырастила такого сына?
Если история отозвалась — поставьте лайк. Здесь каждую неделю выходят рассказы о настоящей жизни — такой, какая она есть.
