Три года.
Каждый день — один звонок. Иногда два. Я знала уже по звуку вибрации:
это она. Брала трубку — и слышала гудки.
Не «здравствуй, Вика». Не пауза. Просто гудки.
Потом Сергей перезванивал. Уходил в спальню. Говорил тихо —
минут двадцать, иногда тридцать. Выходил как ни в чём не бывало,
садился к телевизору.
Я стояла на кухне и думала: может, она не знает, что трубку беру я.
Может, у неё проблемы со слухом. Может, просто торопится — нажала не то.
Три года я придумывала ей объяснения.
Первый год — верила. Второй — уже не очень. Третий —
просто продолжала брать трубку.
Почему? Не знаю. Наверное, надеялась что однажды она скажет
хоть что-нибудь. «Привет». «Как дела». Да хоть «позови Серёжу» —
и то было бы лучше, чем эти гудки в ухо.
Но она вешала. Каждый раз. Не колебалась.
Я долго не говорила об этом Сергею. Говорила себе — незачем.
Не хотела выглядеть скандальной. Женой, которая с первого года
начинает делить мужа с матерью.
Но однажды я всё-таки спросила.
Лучше бы не спрашивала.
───⊰✫⊱───
Это началось почти сразу после свадьбы.
Мы жили в Сергеевой квартире — двушка на Первомайской, пятый этаж
без лифта, окна во двор. Я перевезла вещи в августе, мы расписались
в сентябре, тихо — без банкета, только родители.
Его мать на регистрации улыбалась мне. Нормально улыбалась — я тогда
подумала: хорошо. Не все свекрови одинаковые. Может, у нас всё будет
по-другому.
По-другому началось через три недели.
Телефон Сергея зазвонил — я была ближе, он в ванной. Взяла.
Сказала: — Алло, Валентина Петровна, сейчас позову. Гудки.
Я решила — случайность. Нажала не то кнопку.
Через два дня — снова. Через неделю — опять.
К концу октября я уже просто брала трубку молча.
Ждала. Гудки. Клала.
Сергей возвращался из ванной или из комнаты, видел пропущенный —
и сам перезванивал. Шёл в спальню, прикрывал дверь.
Я не подслушивала. Просто иногда было слышно через стену:
смеётся. Рассказывает что-то. Его голос там звучал иначе —
мягче, что ли.
Со мной он так не смеялся.
Я тогда ещё не понимала — это не случайность.
Это была система.
───⊰✫⊱───
Разговор случился в среду. Поздно — уже за полночь.
Я лежала в темноте и смотрела в потолок. Сергей читал что-то
в телефоне. Свет экрана бил в бок.
— Серёж, — сказала я наконец.
— Угу.
— Твоя мама три года вешает трубку, когда беру я.
Он не ответил сразу. Убрал телефон на тумбочку.
— *Ну что ты. Она просто привыкла звонить мне. Ты же понимаешь —
мама одна. Ей важно слышать мой голос.*
— Серёж. Я беру трубку. Три года. Она вешает.
— Она, наверное, не слышит. Или думает, что нажала не так.
Я молчала. За окном прошла машина — фары мазнули по потолку и ушли.
— Три года, — повторила я. — Каждый день.
— Вика, ну она такая. Стеснительная. Просто привыкла к Серёже.
Стеснительная. Я думала об этом слове. Валентина Петровна,
которая на свадьбе говорила с чужими людьми часами. Которая каждый
раз на праздники приходила с подготовленными тостами. Которая
однажды вернула мне пирог — сказала Сергею, что пересолен,
а мне не сказала ничего.
Стеснительная.
— Серёж, она делает это специально.
— Ты слишком много думаешь, — ответил он. — *Мама тебя
не обижала. Просто привычка. Не придумывай.*
Вот тут что-то во мне встало.
Не закипело. Не рванулось. Просто — встало. Тихо.
Как когда понимаешь что-то, что уже знал давно,
но не хотел называть вслух.
Он не видел. Не потому что слепой. А потому что ему было
удобнее не видеть.
— Хорошо, — сказала я.
Он обрадовался — я почувствовала по тому как он выдохнул.
— Вот и умница. Она тебя любит, просто не умеет показывать.
Я не ответила. Повернулась к стене.
Тут мне стоило подумать: а может, я действительно накручиваю?
Может, она правда стеснительная. Может, просто нужно время.
Три года — это не срок, бывает дольше привыкают.
Я думала об этом честно. Пыталась.
Но потом вспоминала гудки. Снова и снова. Тысячу раз.
Ни разу — паузы. Ни разу — случайного «ой, это Вика?
Позови Серёжу». Каждый раз — сразу гудки.
Так не бывает у людей, которые просто стесняются.
Так бывает у людей, которые решили.
Сергей уснул быстро. Я лежала ещё долго.
За окном было тихо. Ноябрь. Четыре утра.
───⊰✫⊱───
Следующий звонок был в пятницу. В начале восьмого — я ещё дома,
собиралась на работу.
Телефон завибрировал на столешнице. Я видела экран с другого конца
кухни.
Мама С.
Так он её записал. Я однажды видела случайно — не спрашивала
что значит «С».
Я стояла у раковины. Руки в воде — мыла чашку. Обычную, белую,
с отколотым краем — всё собирались выбросить, всё не выбрасывали.
Вода была горячей. Почти обжигала. Я не убирала руки.
Телефон вибрировал. Раз. Два. Три.
Из ванной доносился шум воды — Сергей брился. Он всегда
долго брился по пятницам, тщательно.
По радио на кухне говорили про погоду: минус семь, без осадков.
Обычное утро.
Я смотрела на телефон.
Четыре. Пять.
**И вот тут — не знаю почему — подумала про губку. Что надо купить новую.
Старая совсем расползлась по углам, уже неудобно мыть.**
Шесть. Семь.
Телефон замолчал.
Сергей воду не выключал — не слышал. Радио говорило про пробки
на Ленинградке.
Телефон завибрировал снова — перезванивала.
Я смотрела на него. Руки уже вытерла — стояла и смотрела.
Три года. Тысяча с лишним раз — это я потом посчитала.
Тысяча раз я брала трубку. Тысяча раз — гудки.
Телефон замолчал.
Я поставила чашку на сушилку. Надела куртку.
Сергей вышел из ванной через минуту — увидел два пропущенных.
Нахмурился. Посмотрел на меня.
— Ты брала?
— Нет.
Он молчал. Потом:
— Почему?
Я взяла сумку.
— Потому что, — сказала я. — Просто потому что.
И вышла. Дверь закрыла тихо — не хлопнула.
На лестнице пахло чьим-то кофе и сыростью.
Я спустилась пешком — пять этажей. Считала ступени.
Шестьдесят три.
Не знаю зачем считала.
───⊰✫⊱───
С тех пор я не беру трубку.
Не объявляла об этом. Не объясняла. Просто — перестала.
Сергей первую неделю смотрел на меня когда звонил телефон.
Ждал, что скажу что-нибудь. Я не говорила.
Потом перестал смотреть.
Его мать звонит так же — каждый день. Иногда дважды.
Он берёт сам. Уходит в спальню. Говорит тихо.
Всё как раньше.
Только меня в этом больше нет.
Я не ушла. Я здесь — варю борщ, хожу на работу, сплю рядом.
Но той Виктории, которая три года снимала трубку и ждала хоть слова —
её больше нет.
Она устала ждать.
Сергей однажды ночью спросил: ты обиделась на маму?
— Нет, — ответила я.
Это была правда. Я не обиделась. Обида — это когда больно.
А у меня просто — никак. Пусто там, где три года что-то было.
Он не знал что на это сказать. Помолчал. Повернулся к стене.
Телефон на тумбочке светился — пришло сообщение. Я не смотрела.
Иногда я думаю: может, надо было раньше. Сказать Сергею по-настоящему —
не в темноте ночью, а при свете, за столом, чтобы он видел моё лицо.
Может, он бы тогда понял.
Может.
Но я не знаю. Я больше не знаю что он понимает, а что нет.
И теперь я одна. Совсем.
Даже здесь — рядом с ним.
───⊰✫⊱───
Она ошиблась в одном. Валентина Петровна.
Она думала что делает сына несуществующим для меня.
А сделала несуществующей меня — для себя самой.
Разница небольшая. Но она есть.
Вы когда-нибудь переставали бороться — не от злости, а просто потому что сил больше не было? Или вы бы продолжали разговаривать?
