Мой сын ударил меня. Ему шестнадцать лет, а я его мать. Он толкнул меня так, что я ударилась о косяк — и стояла, не понимая, что только что произошло.
Я замужем двадцать два года. Андрей — спокойный, не скандальный. Я думала, это хорошо. Думала, наш дом — нормальный дом. Просто сын вырос резким, ну так бывает, подростки — они все такие.
Пошла к мужу с синяком на плече. Ждала — он встанет, скажет сыну что-то важное. Вместо этого он посмотрел на меня и сказал: «Сама виновата. Зачем телефон взяла?»
Я стояла на кухне с этим клеёнчатым столом и цветочным узором — и поняла, что меня здесь нет. Меня здесь никогда не было.
В тот вечер я вернулась домой в начале восьмого. Автобус стоял в пробке на мосту минут двадцать, я смотрела в окно на тёмную воду и думала — только бы дома было тихо. Просто тихо.
Дома пахло тушёной картошкой из мультиварки — я поставила её с утра, до работы. Андрей сидел в гостиной, телевизор бубнил что-то про погоду. Он не повернулся, когда я вошла.
— Пришла, — сказал он. Не спрашивал. Просто констатировал.
Я разулась, повесила куртку. Прошла на кухню, проверила картошку. Накрыла на стол на троих. Позвала.
— Кирилл, ужинать.
Тишина. Из-за его двери — гул компьютера и какие-то голоса, игра, наверное.
— Кирилл.
— Слышу.
Это значило: не приду. Я подождала ещё минуты три, потом постучала.
— Иди есть, остынет.
— Не хочу.
Я открыла дверь. Он сидел за столом спиной ко мне, в наушниках, экран мигал. Комната выглядела так, будто здесь неделю не убирали — вещи на полу, пустые стаканы, рюкзак раскрытый прямо посреди комнаты.
— Кирилл, выйди поешь.
— Отстань.
Я думала: спокойно. Не кричи. Объясни нормально.
— Там картошка с мясом, ты с утра ничего не ел.
— Я сказал — не хочу.
— Учительница по математике написала сегодня в чат. Говорит, ты три контрольные не сдал.
Он снял наушники. Медленно повернулся.
— И что?
— Ничего. Поговорим за ужином.
— Не о чем разговаривать. Иди.
Я стояла в дверях его комнаты и смотрела на него — на этого чужого, резкого человека, который когда-то лежал у меня на руках и не мог заснуть без меня. Я думала — это пройдёт. Все говорят, пройдёт. Подростковый возраст, гормоны, это нормально.
Из гостиной:
— Марина, не заводи его. Поешь сама.
Я закрыла дверь.
Мы с Андреем поели молча. Он смотрел в телефон, я — в тарелку. На кухне пахло картошкой и тем дешёвым стиральным порошком, который я покупаю в «Пятёрочке» уже лет пять. Клеёнка на столе с выцветшими ромашками — я давно собиралась поменять, всё никак.
Я думала: может, я действительно слишком давлю. Может, надо мягче. Дать ему пространство. Он же не маленький, сам разберётся с контрольными.
Андрей поел, поблагодарил — коротко, без лишнего — и ушёл обратно к телевизору.
Я помыла посуду одна.
На следующий день я пришла с работы пораньше — отпросилась у начальника, сослалась на голову. Голова и правда болела. Не переставала с прошлого вечера.
Кирилл был дома. Я это поняла ещё в лифте — слышала сквозь этажи его музыку.
Я разулась, прошла по коридору и остановилась у его двери. Постояла. Потом постучала — тихо, без напора.
— Кирилл. Можно?
Музыка убавилась.
— Чего?
— Поговорить хочу. Войду?
Пауза. Потом:
— Ну заходи.
Я зашла. Он сидел за столом, на экране — какая-то пауза в игре. Повернулся ко мне наполовину. Ждал.
Я думала: только без крика. Спокойно. Как взрослые. Он уже большой, с ним можно говорить нормально.
Я присела на краешек его кровати.
— Кирилл, я не враг тебе. Ты это знаешь?
Он молчал.
— Я про математику не затем спрашиваю, чтобы пилить. Мне важно, что у тебя происходит. Ты вообще понимаешь материал или нет? Может, репетитора взять?
— Не надо никакого репетитора.
— Тогда объясни мне, почему три контрольные не сданы.
— Потому что неинтересно.
— Ладно. Неинтересно. Но сдавать всё равно придётся. Давай я помогу.
— Ты не поможешь.
— Почему?
— Потому что ты в этом не разбираешься.
Он смотрел в экран. Я смотрела на него. На затылок, на плечи — широкие уже, почти мужские. Я помнила, как он был маленьким и боялся темноты, и я сидела у его кровати и держала его за руку.
Телефон лежал рядом с клавиатурой. Он всё время смотрел на него — ждал уведомление или просто привычка, не знаю.
Я потянулась и взяла телефон. Не со злости — просто убрать, чтобы не отвлекал. Пока поговорим.
— Положи.
— Верну, как поговорим.
— Положи, я сказал.
Я держала телефон и смотрела на него спокойно. Или думала, что спокойно.
— Кирилл, я просто хочу, чтобы ты меня услышал—
Он встал.
Я не успела понять. Он был уже рядом — и резко, сильно толкнул меня в плечо. Я отлетела назад и ударилась о дверной косяк. Плечо — острая боль, сразу.
Телефон упал на пол.
Я стояла, держась за косяк. Смотрела на него.
Он смотрел на меня. В глазах — не злость. Что-то равнодушное. Хуже злости.
— Не лезь к моим вещам.
Поднял телефон. Сел обратно. Надел наушники.
Я вышла из комнаты. Закрыла дверь за собой. Прислонилась спиной к стене в коридоре и стояла так — не знаю сколько. Плечо горело. В ушах — тишина.
Я думала: этого не было. Этого не могло быть.
Но плечо болело.
Андрей был в гостиной. Смотрел какой-то сериал — я даже не заметила какой.
Я вошла. Встала посреди комнаты.
— Андрей.
Он посмотрел.
— Кирилл меня ударил.
Пауза. Телевизор бубнил.
— Как ударил?
— Толкнул. Сильно. Я ударилась о косяк. — Я показала плечо. Задрала рукав. Там уже краснело.
Андрей смотрел на плечо. Потом на меня.
— Ну ты же взяла его телефон.
Я не сразу поняла.
— Что?
— Зачем ты телефон взяла? Он же сразу заводится из-за этого.
— Андрей, он меня ударил.
— Марина, ну ты сама. Ты же знаешь, как он реагирует. Зачем было провоцировать?
Ком в горле — сразу. Я сглотнула.
— Ты говоришь, что я сама виновата?
— Я говорю, что надо было не лезть с телефоном.
Я стояла и смотрела на него. На этого человека, с которым прожила двадцать два года. На этот диван, эти шторы — я сама выбирала, пять лет назад. На телевизор, который он не выключил.
Я вышла на кухню. Налила воды. Выпила стоя у раковины.
* * *
На следующий день я рассказала Свете. В курилке, в обед. Мы стояли у бокового входа в цех, курили, мимо шли мужики со второй смены.
Света слушала. Не перебивала. Когда я замолчала, она затушила сигарету.
— Уходи, — сказала она просто.
— Это сын.
— Я слышу, что сын. Уходи.
— Свет, ему шестнадцать лет, это кризис, это—
— Марина. — Она посмотрела на меня. — Первый раз — это не последний. Ты это сама знаешь.
Я докурила. Ничего не ответила.
Я думала: она не понимает. Это по-другому выглядит снаружи. Изнутри — сложнее.
Вечером я подошла к Андрею ещё раз. Спокойно. Попросила поговорить с Кириллом. Объяснить ему, что так нельзя. Что я его мать.
Андрей вздохнул.
— Я говорил с ним.
— Когда?
— Сегодня. Он сказал, что сожалеет.
Я не слышала никаких извинений. Ни вчера, ни сегодня.
— Он мне ничего не сказал.
— Ну, видно, не смог. Ты же знаешь, он не умеет извиняться.
— Андрей, он должен сказать это мне. Не тебе — мне.
— Марина, ну не давит его. Он извинился по-своему.
Я пошла к Кириллу сама.
Постучала. Вошла.
— Кирилл, папа говорит, ты сожалеешь о вчерашнем.
Он не повернулся.
— Ну.
— Хочу услышать от тебя.
Пауза.
— Ты сама полезла к моим вещам.
Я замерла.
Слово в слово.
Он сидел ко мне спиной и смотрел в экран. Равнодушный. Уверенный. Как отец.
— Больше не буду лезть, — сказала я.
И вышла.
Я ушла через три дня.
Не было скандала. Не было объяснений. Я просто собрала сумку — одежда, документы, зарядка — пока оба были дома. Вышла в коридор. Надела куртку.
Андрей вышел из гостиной.
— Ты куда?
— На время уйду.
Он смотрел на сумку. На меня.
— Надолго?
— Не знаю.
Дверь Кирилла была закрыта. Из-за неё — гул компьютера.
Я вышла. Лифт. Подъезд. Улица.
* * *
Сняла комнату у Тани с работы — она давно предлагала, пустует у неё комната после того, как сын уехал. Четырнадцать тысяч в месяц. Из зарплаты в тридцать восемь. Остаётся на еду, на проезд, на всё остальное.
Первую неделю я ждала звонка.
Думала — Андрей позвонит. Скажет, что поговорил с Кириллом по-настоящему. Что понял. Что приходи.
Не позвонил.
Через три дня написал сообщение. Одно. Спрашивал, где страховка на машину. Я ответила, в каком ящике лежит. Больше не писал.
Кирилл не написал ни разу.
* * *
Прошёл месяц.
Я лежу на чужой кровати, в чужой комнате, смотрю в потолок. За окном — тихая улица, иногда машина проедет. Тане нет дела до моего режима — она ложится рано, встаёт рано, мы почти не пересекаемся.
Я думала, что они испугаются.
Я думала — день пройдёт, два пройдёт, и Андрей позвонит. Или Кирилл. Неважно кто первый. Главное — позвонит. Скажет что-то. Хотя бы спросит, как я.
Не позвонили.
Я лежу и думаю — как так вышло. Не вчера, не три дня назад. Как вообще так вышло. Я же была там. Каждый день. Готовила, стирала, ждала. Двадцать два года. Кирилла растила — почти одна, потому что Андрей всегда был рядом, но никогда внутри. Никогда не был настоящим отцом — просто взрослый мужчина в той же квартире, который говорил «не заводи его» и считал, что этого достаточно.
И Кирилл вырос.
Вырос и научился тому же — что мать это препятствие. Что на неё можно повысить голос, можно оттолкнуть, можно не звонить. Он не придумал это сам. Ему показали.
Я думала — я его знаю. Думала — я всё делала правильно.
Плечо давно прошло. Синяк сошёл через неделю. Но что-то другое не проходит — и я не знаю, как это называется. Не обида. Не злость. Что-то тихое и холодное.
Пустота, наверное.
Я встаю, иду на кухню, ставлю чайник. Окно запотело. На улице рассветает — серый февральский рассвет, без солнца.
Двадцать два года.
И ни один не позвонил первым.
А вы бы ушли от сына — или остались бы, надеясь, что это пройдёт?
