Восьмое марта я начала готовить в девять утра.
Сначала замочила рис. Потом нарезала морковь — длинными полосками, как учила мама. Игорёк всегда просил именно так: «Мам, не кубиками, а соломкой, ладно?» Я резала и думала — вот приедет, сядет, скажет: «Мам, ну ты даёшь, лучший плов в мире.»
Ему тридцать два. Живёт на другом конце города с женой Катей. Пять остановок на метро, если без пересадок. Мы видимся по праздникам — Новый год, дни рождения, иногда восьмое марта. Иногда.
В этот раз он сам позвонил ещё в феврале.
— Мам, слушай, в этом году точно приеду. Слово даю. Ты плов сделай, ладно? Давно не ел нормального.
Я сказала: сделаю. Конечно сделаю. Я всегда делаю.
Работаю библиотекарем уже двадцать три года. Зарплата небольшая, квартира — двушка на четвёртом этаже, без лифта. Живу одна с тех пор, как Игорёк женился. Четыре года уже. Привыкла.
Но в этот день я не чувствовала себя одинокой.
Плов томился. По квартире плыл запах зиры и моркови. На подоконнике стояли два бокала — заранее достала, красивые, хрустальные, ещё с советских времён. И торт в холодильнике: медовик, его любимый, три коржа, со сметанным кремом.
Я накрыла стол. Села. Посмотрела на часы.
Было половина второго.
* * *
Телефон зазвонил в четырнадцать ноль три.
Я посмотрела на экран — Игорёк. Подняла трубку сразу, с первого гудка. Постыдилась потом: слишком быстро. Как будто ждала у телефона. Хотя именно так и было.
— Мам, — он сказал это чуть тише обычного. Я уже знала. — Мам, прости. Катя заболела. Температура. Я не могу её одну оставить.
За окном шёл мокрый снег. Март в этом году не торопился уходить.
— Игорёк, — я старалась говорить спокойно. — Ну хоть на часок. Плов же стоит, я с утра…
— Мам, ну ты пойми. Она совсем плохая. Я же не брошу больного человека.
Я не ответила сразу. Смотрела на накрытый стол. Два бокала. Тарелки. Хлеб нарезан.
— Ну хорошо, — сказала я. — Передавай Кате, чтоб поправлялась.
— Мам, ты не обижайся. Цветы я уже заказал, курьер привезёт часа через два. Не переживай.
Он говорил ещё что-то. Я отвечала «да», «конечно», «всё хорошо». Потом положила трубку.
Встала. Убрала один из бокалов обратно в буфет.
* * *
Я думала — ну ничего. Кате плохо, что поделаешь. Болезнь — не отговорка. Бывает.
Поставила плов на маленький огонь. Пусть не стынет.
В библиотеке в этот день был праздничный концерт — читатели принесли цветы, девочки из детского отдела напекли пирожков. Я взяла отгул ради сына. Первый раз за три года взяла отгул на восьмое марта.
Сидела на кухне. Смотрела в окно. Во дворе какой-то мужчина тащил огромный букет — красные розы, штук двадцать, перевязанные золотой лентой. Торопился. Наверное, к жене.
В три часа я достала телефон и зашла в Instagram.
Сначала не поняла. Потом поняла.
Фотография была выложена сорок минут назад. Игорёк и Катя в ресторане — красивый стол, свечи, бокалы с вином. Катя в новом платье, улыбается. Игорёк обнимает её за плечи. Подпись: «Праздник удался! Моя любимая. С 8 марта, солнышко!»
Лайков было уже девяносто четыре.
Я закрыла телефон. Положила на стол экраном вниз.
Плов на плите что-то тихо булькнул.
Я думала, что, может, они поехали после. Что Катя вдруг поправилась. Что бывает же так — выпила таблетку, и отпустило, и они решили всё-таки выйти. Ведь бывает? Я сидела и убеждала себя, что бывает.
Потом телефон завибрировал.
Сообщение от Игоря: «Мам, курьер уже едет, скоро будет»
Я ответила: «Хорошо, жду.»
Смайлик поставила. Улыбающийся.
В половине пятого позвонили в дверь. Курьер — молодой парень, в куртке нараспашку, жевал жвачку. Протянул букет, сунул под нос телефон: «Распишитесь.»
Тюльпаны. Семь штук. Бледно-розовые, уже чуть подвявшие по краям, как будто простояли где-то лишний день. К ним была прикреплена открытка в конверте.
— Спасибо, — сказала я курьеру.
Он уже уходил.
Я закрыла дверь. Открыла конверт.
«Маме. С 8 марта.»
Без имени. Без подписи. Наверное, заказывал через приложение, просто поставил галочку «поздравление маме» и выбрал шаблон.
Я поставила тюльпаны в вазу.
Села за стол.
Через час позвонил Игорёк.
— Мам, цветы привезли?
— Привезли. Спасибо, сынок.
— Ну вот. Праздник же. Ты как там?
— Хорошо. Плов сделала.
— Слушай, мам, ну я понимаю что неловко вышло. Но ты же понимаешь — Кате совсем плохо было. Я же не мог. Мам, ну я же цветы прислал! Чего ещё надо?
Последнее он сказал легко. Без злости. Просто — как факт.
Я молчала секунду.
— Конечно, сынок. Всё хорошо.
— Ладно, мам. Созвонимся. Целую.
Он положил трубку первым.
* * *
За окном уже темнело.
Я сидела за столом и смотрела на плов в казане. Он остыл — жир застыл белой плёнкой по краям, морковная соломка слиплась. С утра казан был горячим, душистым, живым. Сейчас это была просто еда, которую никто не съел.
В квартире было тихо. Слышно, как за стеной у Петровых работает телевизор. Смех, голоса, праздничная программа.
Я посмотрела на тюльпаны в вазе.
Один уже совсем поник. Голова свесилась набок, лепестки начали буреть по краям. Семь тюльпанов. Это сколько стоит — триста рублей? Четыреста, если с доставкой? Он, наверное, нажал кнопку в приложении, даже не думая. Между делом. Пока одевался — а Катя уже в платье, уже ждёт, уже смеётся.
Я думала — вот странно. Я помню его руки, когда он был маленьким. Пухлые, с ямочками на костяшках. Он всегда прибегал с улицы и хватал меня за ладони — холодными пальцами, с улицы, и я говорила: «Ну что ты, ледышка!» — и грела ему руки своими.
Теперь у него взрослые руки. Я уже не помню, какие они.
Торт стоял на краю стола — медовик под пищевой плёнкой. Три коржа. Я делала его вчера вечером, до полуночи. Крем получился правильный — не слишком сладкий, чуть с кислинкой. Игорёк любит именно такой.
Я встала. Сняла плёнку с торта.
Постояла над ним. Потом снова накрыла.
Взяла телефон. Нашла в контактах «Игорёк». Палец завис над кнопкой вызова.
Положила телефон обратно.
Не позвонила.
Не потому что обиделась. Просто — а что сказать? «Сынок, я видела твой Instagram»? «Сынок, ты солгал мне»? «Сынок, зачем»?
Он бы нашёл что ответить. Он всегда находит.
* * *
Я достала из шкафа контейнеры. Большой — для плова, поменьше — для торта, который порежу утром.
Раскладывала аккуратно, крышки защёлкивала. Привычные движения, знакомые до автоматизма. Я так делаю после каждого праздника. После Нового года, после дней рождения. Когда готовлю на двоих — а ем одна.
Завтра отнесу в библиотеку. Там обрадуются — Тамара Сергеевна любит плов, Олечка из абонемента всегда просит рецепт медовика. Скажу: возьмите, у меня много получилось. Они скажут: вы так готовите, Людмила Васильевна. Я скажу: да ничего особенного.
Не скажу, для кого готовила.
Тюльпаны я оставила в вазе. Пусть постоят, сколько простоят. Выбрасывать не стала — это же цветы. Это же моему сыну было не всё равно. Или было?
Я вымыла казан. Протёрла стол. Убрала хрустальный бокал, который так и простоял один весь вечер.
Села на табуретку у окна.
За стеклом шёл снег. Тихий, мартовский, последний — уже к утру, наверное, растает. Во дворе фонарь светил оранжево, и снежинки в этом свете казались почти золотыми.
Когда-то Игорёк стоял вот так же — маленький, в пижаме, носом в стекло: «Мам, смотри, снег!»
Я не знаю, когда именно всё изменилось. Может, постепенно. Может, я не заметила.
Правильно ли я молчала? Не знаю. Но кричать не умею. Никогда не умела.
Завтра созвонимся. Он скажет: «Мам, как ты?» Я скажу: «Хорошо, сынок.» Он скажет: «Ну и отлично.» И мы оба сделаем вид, что всё так и есть.
Так и живём.
А вы сталкивались с таким? Когда близкий человек делает что-то «для галочки» — и даже не понимает, что ранит?
Подписывайтесь — здесь честные истории без прикрас
