Я упала у раковины и лежала на кухонном полу, пока сын уходил в свою комнату. Не побежала за ним. Не закричала. Просто лежала и смотрела в потолок.
Я растила его одна после смерти мужа. Варила супы, стирала, ждала. Думала — справимся. Думала — горе пройдёт, он вернётся. Тот мальчик, который в детстве приносил мне одуванчики и говорил, что я самая красивая.
Но он не вернулся. А я всё ждала.
Теперь я прячу синяки под водолазкой. Соседка Галина уже дважды вызывала полицию. Оба раза они уходили ни с чем — «семейное дело, помиритесь». И я стою перед дверью собственной квартиры и не знаю: открывать или нет.
* * *
Автобус встал в пробке у поворота на Садовую, и я добралась домой только в начале седьмого. Ноги гудели — полдня в очереди в поликлинике, талон взяла ещё с утра. В подъезде пахло жареной рыбой от первого этажа, кто-то опять курил на площадке между вторым и третьим.
Поднялась на пятый. Достала ключи.
За дверью было тихо. Я всегда прислушивалась, прежде чем войти. Научилась за последний год.
Разулась в коридоре, повесила куртку. Прошла на кухню, поставила картошку. Из-за закрытой двери комнаты ничего не доносилось — значит, спит или смотрит что-то в телефоне. Это хорошо. Это значит — тихий вечер.
Я думала, успею сварить ужин.
Он пришёл, когда я чистила картошку. Я услышала шаги раньше, чем увидела его — тяжёлые, неровные. Дмитрий появился в дверях кухни и привалился к косяку. Глаза красные. Куртка нараспашку.
— Опять поздно.
— Я из поликлиники, — сказала я, не оборачиваясь. — Ужин через полчаса.
— Поликлиника. — Он засмеялся. Нехорошо. — Поликлиника, магазин, соседки. Только не дома.
Я молчала. Чистила картошку.
— Ты меня слышишь вообще?
— Слышу, Дима.
— Не «Дима». Ты вообще когда-нибудь смотришь на меня? Или я здесь вещь?
Я повернулась. Смотрела на него — на небритое лицо, на мятую футболку. Думала: только бы не сейчас. Только бы обошлось.
— Ужин скоро будет, — сказала я спокойно. — Иди ляг.
Он шагнул в кухню. Взял со стола кружку — мою, с чаем — и поставил в раковину. Резко. Чай выплеснулся на край.
— Ты не слушаешь. Ты никогда не слушаешь.
— Дима, ты пил сегодня.
— Ну и что? Ну и что, что пил! Отец умер, мне плохо, а ты — «ужин скоро будет»!
Голос пошёл вверх. Я знала этот голос. Знала, что за ним идёт следующее.
— Я слушаю тебя, — сказала я. — Но давай поговорим, когда ты успокоишься.
— Я спокоен! — Он ударил ладонью по столу. Солонка упала, покатилась. — Это ты меня довела! Ты всегда так делаешь!
Я потянулась поднять солонку. Он толкнул меня в плечо — не сильно, но я не ждала. Шагнула назад, ударилась бедром о раковину. Схватилась за край столешницы.
Боль прошла волной.
Дмитрий уже уходил. Дверь его комнаты хлопнула.
Я стояла и держалась за столешницу. Картошка варилась. За окном темнело.
Потом я выключила газ. Картошка была ещё твёрдой. Села на табуретку — осторожно, бедро болело. Сидела в темноте, не зажигая свет.
Я думала: это случайно. Он не хотел. Просто слишком выпил, слишком расстроен. Отец умер пять лет назад, и он до сих пор не может. Разве я могу его за это осуждать?
За стеной у Галины бубнил телевизор. Обычный вечер.
Я встала. Зажгла свет. Доварила картошку.
Он не вышел ужинать.
* * *
Утром он вышел из комнаты в восемь. Я уже сидела на кухне с чаем.
Дмитрий остановился в дверях. Посмотрел на меня. На его лице было то выражение, которое я знала хорошо, — виноватое, почти детское.
— Мам.
— Доброе утро.
— Я вчера… — Он помолчал. — Прости. Я не хотел.
Я смотрела на свою чашку.
— Садись, чай горячий.
Он сел напротив. Долго молчал, потом сказал тихо:
— Ты ушиблась?
— Нет.
— Мам. Прости меня.
Голос у него сломался. Я посмотрела на него — небритый, осунувшийся, глаза красные уже не от алкоголя, а от того, что плакал ночью, я слышала. Мой сын. Тридцать два года, а смотрит так, как в шесть — когда разбил соседскую вазу и боялся признаться.
— Ладно, — сказала я.
— Я больше не буду.
— Ладно.
Я думала — он правда не будет. Что вот теперь поймёт. Что это был предел, и он сам это видит.
Я встала, поставила перед ним чашку. Он обхватил её двумя руками. За окном шёл снег.
Всё будет хорошо, думала я. Мы справимся.
В обед позвонила Света.
— Как вы там?
— Нормально, — сказала я. — Всё хорошо.
— Дима как?
— Тихо сидит.
Пауза.
— Ма, ты точно нормально? Что-то голос у тебя…
— Устала немного. Вчера в поликлинику ходила, очереди.
— А, ну понятно. — Она выдохнула с облегчением. — Ладно. Мы на следующей неделе, может, приедем. Посмотрим.
— Хорошо, буду рада.
Я повесила трубку и посидела немного с телефоном в руке. Потом убрала его в карман.
Галина поймала меня в коридоре вечером — я выносила мусор.
— Ира. — Она говорила тихо, оглянувшись на лестницу. — Я слышала вчера. Опять?
— Галь, всё нормально.
— Нормально. — Она поджала губы. — Ты так каждый раз говоришь. Вызови полицию. Сама вызови, пока не случилось чего хуже.
— Он мой сын.
— Он тебя бьёт.
— Он не бьёт, — сказала я быстро. — Он толкнул. Нечаянно. Он пьёт с горя после Кости, ты же знаешь.
Галина смотрела на меня долго.
— Ира, я тебя двадцать лет знаю. — Голос у неё стал тихий, почти без интонации. — Я видела, какой был Костя. Хороший был мужик. Но сын твой — это не Костя. И горе уже пять лет. Сколько ещё ждать?
Я взяла пакет с мусором.
— Спасибо, Галь. Я разберусь.
Вечером Дмитрий снова пил.
Я сидела на кухне и слышала, как он ходит по комнате. Шаги тяжёлые, неровные — те самые. Я держала чашку двумя руками и думала: может, обойдётся. Может, просто ляжет спать.
Я думала так уже год.
Галина была права. Я это знала. Но что я должна была делать — написать заявление на собственного сына? Чтобы его забрали, судили, посадили? За что — за толчок у раковины?
Нет. Я мать. Я справлюсь.
За стеной стихло. Я выдохнула.
Легла спать в двенадцать, долго не могла уснуть. Бедро ещё болело — синяк расцвёл лиловым, я видела утром. Повернулась на другой бок. Закрыла глаза.
Справимся.
* * *
Это случилось в пятницу.
Дмитрий пил три дня подряд — не выходил из комнаты, я оставляла еду у двери, он иногда брал, иногда нет. Я ходила тихо, старалась не попадаться. Научилась не хлопать дверцей холодильника, не греметь кастрюлями.
В пятницу он вышел около девяти вечера.
Я сидела на кухне, смотрела что-то в телефоне. Услышала шаги и убрала телефон — рефлекс уже. Он появился в дверях. Я сразу увидела: глаза стеклянные, стоит неровно.
— Ты звонила Светке.
— Да, она сама позвонила.
— Рассказывала ей про меня?
— Нет. Сказала — всё нормально.
— Врёшь. — Он шагнул в кухню. — Жалуешься на меня. Всегда жаловалась.
— Дима, иди спать. Пожалуйста.
— Не командуй мне.
Я встала. Хотела выйти из кухни — просто уйти, переждать в другой комнате. Но он стоял в проходе.
— Куда?
— Дима, пусти.
— Ты всегда убегаешь. Никогда не разговариваешь нормально.
— Я поговорю с тобой завтра, когда ты проспишься.
— Сейчас поговоришь.
Он схватил меня за руку. Я дёрнулась, он не пустил — сжал сильнее. Потом толкнул. Я ударилась спиной о край стола, охнула. Он что-то кричал — слова плыли, я не слышала, — и ударил ладонью по голове, не кулаком, но резко, и я упала на колени.
Сидела на полу. Звенело в ухе.
Дмитрий замолчал. Постоял. Потом ушёл к себе, дверь закрылась.
Я не знаю, сколько так просидела.
Потом в стену постучали — три удара, Галина. Я не ответила. Через несколько минут услышала, как она звонит по телефону — тихо, быстро, из-за стены не разобрать слова.
Полиция приехала минут через тридцать. Двое, молодые оба. Прошли по квартире, поговорили с Дмитрием — он к тому времени лежал в комнате, отвечал спокойно, без агрессии. Потом поговорили со мной.
— Он вас ударил?
— Толкнул.
— Заявление будете писать?
Я молчала.
— Если нет заявления — мы ничего сделать не можем. Семейный конфликт.
— Он мой сын.
Они переглянулись.
— Вы можете написать заявление, и тогда…
— Нет, — сказала я.
Они ушли. Дали какую-то бумажку — телефон участкового. Я положила её на холодильник.
Галина пришла через полчаса, постучала в дверь.
— Ира. Ты как?
— Нормально.
— Пусти меня.
— Галь, поздно уже. Я ложусь.
Она помолчала за дверью.
— Иди в травмпункт. Хотя бы зафиксируй. Слышишь?
Я не ответила.
Всю ночь не спала. Лежала и слушала тишину квартиры. В ухе ещё позванивало — слабо, но не проходило. Под утро встала, посмотрела в зеркало в ванной. Висок красный. Шея болит — видимо, когда падала.
В семь утра я оделась. Взяла сумку. Вышла из квартиры тихо, пока Дмитрий спал.
Поехала в травмпункт.
* * *
В травмпункте было людно для субботнего утра.
Я сидела в очереди на пластиковом стуле у стены. Рядом — мужчина с замотанной рукой, дальше молодая женщина с ребёнком. Пахло хлоркой и чем-то казённым. Люди смотрели в телефоны или просто в пол. У каждого своя история.
Меня позвали через сорок минут.
Врач оказался молодой — лет тридцать, не больше. Попросил снять водолазку, осмотрел шею, висок, попросил повернуть голову. Молчал пока осматривал. Потом сел, взял ручку.
— Кто это сделал?
— Упала, — сказала я.
Он посмотрел на меня. Не с осуждением — просто смотрел.
— Вы упали на висок и на шею одновременно?
Я не ответила.
— Это не первый раз, — сказал он. Не спросил — сказал.
Я молчала.
— Вам есть куда уйти? Дочь, подруга, кто-то?
— Дочь в Екатеринбурге.
— Вам нельзя возвращаться домой. — Он говорил ровно, без лишних слов. — Это будет снова. И каждый раз хуже.
Я знала, что он прав. Я это знала уже давно — просто никогда не позволяла себе додумать до конца.
— Он мой сын.
— Я понимаю. — Врач помолчал. — Я дам вам бумаги и направление. Есть кризисный центр, телефон доверия. Это бесплатно. Там помогут с жильём, с документами.
Он написал что-то на листке, протянул мне.
Я взяла. Сложила. Убрала в сумку.
Вышла на улицу. Было холодно, снег подтаял за ночь и теперь лежал серой кашей вдоль дороги. Я стояла у крыльца травмпункта и смотрела в телефон.
Набрала Свету.
Она ответила на третьем гудке — голос сонный, у них разница в два часа.
— Мам? Ты чего так рано?
— Света. — Я старалась говорить ровно. — Дима вчера меня ударил. Не первый раз. Я в травмпункте.
Тишина.
— Что? Как — ударил? Что значит не первый раз?
— Вот так. Я раньше не говорила, не хотела тебя пугать.
— Мам. — Голос у неё стал другим — растерянным, испуганным. — Мам, это серьёзно. Тебе нельзя там оставаться.
— Я знаю.
— Я… слушай, у нас тут на следующей неделе сдача проекта, я не могу прямо сейчас. Но я приеду. Через неделю максимум. Ты можешь пока у Галины пожить? Или… есть же какие-то центры?
Через неделю.
— Хорошо, — сказала я. — Не волнуйся.
— Мам, я серьёзно. Через неделю я точно приеду.
— Хорошо, Света.
Я убрала телефон.
Постояла ещё немного. Потом пошла на остановку.
Автобус привёз меня обратно к нашему дому через двадцать минут.
Я поднялась на пятый этаж. Остановилась перед своей дверью. Достала ключи.
За дверью было тихо.
Листок из травмпункта лежал в сумке — телефон кризисного центра, написанный ровным почерком. Я о нём знала. Я могла позвонить прямо сейчас, с лестничной площадки.
Я стояла и смотрела на свою дверь. На потёртую обивку — ещё с тех времён, когда Костя был жив. На номерную табличку — «57». На замочную скважину.
Тридцать два года назад я привезла Диму из роддома в эту квартиру. Закутанного в белое одеяло. Положила на кровать и не могла оторвать взгляда — маленький, тёплый, мой.
Я думала — буду защищать его всю жизнь.
Оказалось, всю жизнь нужно было защищаться от него.
Ключ вошёл в замок.
Я открыла дверь.
