В дверь позвонили в субботу утром. Я как раз грела чайник.
Незнакомая пара. Лет сорока, с папкой. Мужчина держал распечатку, женщина смотрела мимо меня — в коридор, на обои, на лампочку без абажура.
— Вы Марина Сергеевна?
— Да.
— Мы купили эту квартиру в октябре. Вот выписка из Росреестра. Нам нужно обсудить передачу ключей.
Чайник зашумел на кухне. Я стояла в дверях и не понимала ни одного слова.
Коля умер в феврале. Сорок шесть лет — инсульт. Лёг спать и не проснулся. Врач сказала: бывает, к сожалению, давление. Я сидела в коридоре больницы на пластиковом стуле и думала, что сейчас выйду на улицу и всё окажется ошибкой.
Не оказалось.
Хоронили в метель. Артём приехал из общежития — похудевший, молчаливый. Стоял рядом, держал меня под руку. Виктор Иванович плакал у гроба сына по-настоящему. Я видела — не притворялся. Плечи тряслись, губы дрожали. Когда гроб опускали, он обхватил голову руками и согнулся так, что сосед сзади его подхватил. Я тогда подумала: он тоже потерял. Мы оба потеряли.
Мы с Колей прожили девятнадцать лет. Квартиру эту он получил ещё от родителей, давно, когда был приватизационный хаос. Двушка на девятом этаже, угловая — в ней холодно зимой, но вид хороший, через дорогу парк. Я любила этот вид. По утрам пила кофе у окна и смотрела, как дворник метёт листья.
После похорон Виктор Иванович стал заезжать часто. Раз в неделю, потом чаще. Привозил продукты — молоко, хлеб, гречку, иногда пирожки от какой-то знакомой. Сидел на кухне, пил чай, рассказывал про Колю маленького. Как тот боялся собак. Как впервые встал на лыжи и сразу упал носом в снег и хохотал. Как в пятом классе нахамил учительнице и Виктор Иванович тогда впервые его выпорол — и сам потом плакал. Я слушала и плакала, и это было хорошо — плакать было можно только здесь, при нём. Артём звонил редко, подруги не знали, что говорить. А Виктор Иванович знал.
Я думала, что он стал мне семьёй.
Я думала: вот как бывает — человека нет, а связь остаётся.
В марте, когда я разбирала Колины вещи, Виктор Иванович помогал. Складывал одежду в пакеты, носил коробки. Деловитый, спокойный. На антресолях нашли его старые альбомы с фотографиями — сидели потом час, смотрели. Коля в три года. Коля на море. Коля с Артёмом на руках, счастливый.
В тот вечер, уже собираясь, Виктор Иванович спросил:
— Марин, ты документы на квартиру где держишь?
— В папке, на полке в шкафу.
— Давай я возьму на хранение. Мало ли что — ты одна, всякое бывает. У меня сейф есть, надёжнее будет.
Я не задумалась. Встала, достала папку — свидетельство о собственности, техпаспорт, выписку из ЕГРН, старый договор приватизации. Отдала в руки.
Я думала, это забота. Думала: хорошо, что он есть.
Надежда на следующей неделе спросила на работе — я сама рассказала, не видела ничего плохого:
— Зачем ты отдала?
— Ну, он попросил. Говорит, у него сейф.
— Марин. — Она посмотрела на меня поверх очков. — Ты вообще понимаешь, что это за документы? Это правоустанавливающие. Оригиналы.
— Надь, это отец Коли.
Она замолчала. Отвернулась к своему компьютеру, начала что-то печатать. Потом, не оборачиваясь:
— Смотри.
Я тогда решила, что она просто не понимает. Надя — человек осторожный, видит угрозу там, где её нет. Это её характер. Мой Коля говорил: Надежда твоя и смерть свою подозревала бы в мошенничестве.
Я улыбнулась этому воспоминанию и пошла заваривать чай.
* * *
В мае Виктор Иванович приехал с папкой. Я как раз сварила борщ — поставила перед ним тарелку, он поел, похвалил. Потом достал бумаги.
— Марин, тут небольшая формальность. Нотариус говорит, нужна доверенность — для завершения наследственного дела. Чисто технически, чтобы я мог подписывать бумаги от твоего имени, если ты на работе. Ты же не можешь каждый раз отпрашиваться.
— Подождите, а зачем доверенность? Я же уже вступила в наследство. Нотариус мне сказал — всё, свидетельство есть.
— Там ещё какие-то бумаги по кадастру, переоформление. Я сам не разобрался, честно говоря. Нотариус объяснял — голова кругом. Старый стал, юридика эта вся… Просто подпиши, я разберусь, привезу тебе копии.
Он был такой усталый. Осунувшийся. Седой старик, который потерял сына и теперь разбирается с бумагами ради невестки.
Я взяла ручку.
Я думала: он пожилой человек, он сам запутался, он хочет помочь, он делает это для меня.
Страницы были мелким шрифтом. Я не читала. Подписала там, где он показал пальцем — раз, потом ещё раз на другом листе.
— Вот и всё, — сказал он. Убрал папку в портфель. Выпил ещё чаю. Похвалил борщ второй раз. Уехал.
Через три дня Надежда поймала меня в коридоре после планёрки.
— Ты подписала что-то у нотариуса?
— Да, доверенность какую-то. По наследству, кадастровые дела.
— Марина. — Голос у неё был странный, тихий. — Ты читала, что подписывала?
— Надь, там мелкий шрифт, Виктор Иванович объяснил —
— Позвони нотариусу. Сегодня. Прямо сегодня. Узнай точно, что оформлено и на что именно выдана доверенность.
Я посмотрела на неё.
— Ты думаешь…
— Я ничего не думаю. Просто позвони.
Я не позвонила.
Я думала: Надя всегда всего боится. Перестраховщица. Это отец Коли, он меня знает двадцать лет, он меня любит как дочь, он не сделает мне плохого. Он плакал на похоронах, я видела.
Я верила в это так крепко, что даже злилась на Надю — зачем она сеет эти сомнения, только хуже делает.
В июне Виктор Иванович перестал звонить. Я решила — занят, лето, дача. Написала в мессенджер: Виктор Иванович, как вы? Один серый галочек. Потом — сообщение не доставлено. Телефон недоступен.
Я думала: что-то со здоровьем. Пожилой человек, давление, жара. Надо съездить проведать.
Записала его адрес, собралась в воскресенье. Позвонила в дверь — никто не открыл. Соседка снизу выглянула:
— А Петров-то съехал. Недели три назад. Вещи вывез и уехал, я не знаю куда.
Я стояла у чужой двери и не понимала.
Ждала неделю. Две. Писала на другие номера — старый стационарный, какой-то нашла в телефоне. Молчание.
А потом наступила суббота. И в дверь позвонили незнакомые люди с папкой.
* * *
Я попросила их подождать. Закрыла дверь.
Зашла на кухню. Чайник свистел — я поставила ещё до звонка. Выключила газ. Руки не слушались, пальцы скользили по ручке.
Набрала номер Виктора Ивановича. Три гудка, механический голос: абонент недоступен. Набрала ещё раз. Ещё. Пятый раз. Шестой.
Стояла у плиты и смотрела на телефон.
Открыла дверь.
— Войдите.
Они вошли аккуратно, неловко — чувствовалось, что им самим тяжело. Мужчина разложил бумаги на кухонном столе, не торопил. Выписка из Росреестра. Договор купли-продажи. Дата регистрации — восемнадцатое октября.
— Сделка зарегистрирована законно. Вы выдали доверенность на имя Петрова Виктора Ивановича с правом отчуждения имущества. Нотариус Кузьмин, улица Серпуховская.
Я смотрела на бумагу.
Там стояла моя подпись.
Я узнала её. Свой почерк, свою завитушку на букве М.
— Нам неприятна эта ситуация, — сказала женщина тихо. — Мы заплатили деньги. Честно, через агентство. Мы не знали.
Позвонила Надежде. Не сказала ничего — только: приедь. Она не спросила зачем. Приехала через сорок минут. Посмотрела на бумаги, на мою подпись. Молчала долго. Потом сказала только:
— Едем к адвокату. Есть один знакомый, он принимает в субботу.
В машине я не плакала. Смотрела в окно на майские деревья и думала о том, что чайник так и стоит на плите. Невыключенный. Хотя нет — я выключила. Выключила ведь.
Адвокат, немолодой мужчина с усталыми глазами, читал долго. Переворачивал страницы, что-то проверял на компьютере. Потом снял очки.
— Доверенность подлинная. Ваша подпись нотариально заверена. Оспорить можно, но сложно — нужно доказать, что вас ввели в заблуждение относительно природы документа. Это называется существенное заблуждение. Суд будет длинным.
— Ввели меня в заблуждение. Меня — ввели.
Голос сел. Слова вышли тихо, как чужие.
— Я понимаю. — Он посмотрел на меня внимательно. — Но доказать это придётся.
Артём узнал в тот же вечер — я позвонила сама, не могла не сказать. Он молчал долго, пока я говорила. Потом спросил:
— Мам. Ты сама подписала?
— Я не читала. Он объяснил — формальность по наследству, я—
— Ты сама подписала доверенность на продажу квартиры.
Не вопрос. Констатация.
— Артём —
— Мне надо подумать.
Он отключился.
Суд начался в сентябре. Виктора Ивановича к тому времени объявили в розыск — следователь сказал, что он выехал из страны ещё в июле, через Белоруссию. Деньги от продажи прошли через несколько счетов, след терялся. Следователь говорил про мошенничество в особо крупном размере, про срок до десяти лет. Но сначала надо найти. А его не могли найти.
Заседания переносили — то судья на больничном, то сторона не явилась. Я ездила в суд на автобусе, номер восемьдесят пять, сорок минут в одну сторону. Отпрашивалась с работы, теряла премии. За полгода потеряла около сорока тысяч рублей только на недополученных выплатах.
Новые хозяева квартиры подали встречный иск — они добросовестные приобретатели, купили через агентство, проверили юридическую чистоту. Их адвокат был лучше моего. Говорил спокойно, с цифрами, со ссылками на статьи.
Мой адвокат тоже старался.
В марте суд вынес решение. Сделка действительна. Покупатели — добросовестные приобретатели, их права защищены. Квартира — не моя.
* * *
Прошло полгода.
Я живу в съёмной комнате на улице Строителей. Двенадцать метров, окно во двор. Стол, кровать, шкаф. На полу — коробки, я так и не распаковала всё. Как будто жду, что это временно. Хотя уже понимаю — нет.
Хозяйка Зинаида Павловна строгая, с правилами: гостей не водить, на кухне не позже одиннадцати, за свет платить отдельно. Смотрит на меня с таким выражением, будто я объяснила бы ей, почему женщина в моём возрасте снимает комнату. Я не объясняю.
Плачу четырнадцать тысяч в месяц. Зарплата — тридцать восемь. На еду, проезд, адвоката и коммунальные остаётся двадцать. Хожу в магазин со списком, покупаю только то, что в списке. Мясо — раз в неделю.
Адвокат говорит: будем подавать апелляцию. Я киваю. Я уже почти не верю, но продолжаю платить — наверное, потому что пока плачу, есть ощущение, что что-то делаю. Что не просто сижу.
Артём не звонит. Я пишу иногда — коротко, про погоду, спрашиваю про учёбу. Он отвечает. Норм. Ладно. Занят. Один раз написал сам — поздравил с днём рождения. Я плакала над этим сообщением минут двадцать. Потому что поздравил — и потому что только это.
Надежда говорила мне. Ещё в марте, когда я отдала папку. Я не слушала.
Сижу вечером на краю чужой кровати. За окном темнеет двор, детская площадка с поломанными качелями, чьи-то окна с жёлтым светом. Там — семьи. Там — ужин, телевизор, чья-то привычная жизнь.
Где-то через три остановки на автобусе — моя бывшая квартира. Девятый этаж, угловая. Сейчас там горит чужой свет, стоит чужая мебель. Кто-то смотрит из моего окна на парк. Кто-то греет чайник на моей кухне.
Я думала, что отец Коли — это моя семья.
Я думала, что если человек плачет на похоронах по-настоящему — плечи трясутся, сгибается пополам, — значит, он не способен предать.
Я думала, что доверие — это правильно. Что добро возвращается.
Я думала много чего.
Коля бы не поверил, что его отец так поступил. Или поверил бы? Не знаю. Я теперь не знаю даже этого — что думал бы Коля. Это, может, больнее всего.
Виктора Ивановича ищут. Следователь звонит иногда, говорит, что работа ведётся. Может, найдут. Может, нет. Квартиру мне это всё равно не вернёт — добросовестный приобретатель защищён законом крепче, чем я.
Надежда на прошлой неделе снова предложила пожить у неё. Сказала: у меня диван хороший, места хватит, не стесняйся. Я отказалась.
Не знаю зачем.
Гордость, наверное. Или что-то похожее на гордость. Последнее, что осталось.
Зинаида Павловна стучит в стенку — одиннадцать, пора выключать свет.
Я выключаю.
Лежу в темноте. Слышно, как за стеной у неё бормочет телевизор. Думаю об Артёме. О том, как он стоял на похоронах и держал меня под руку — двадцатилетний мальчик, сам еле держался, но держал. О том, что я разрушила последнее, что у нас было.
Не подписью.
Молчанием. Я не позвонила нотариусу, когда Надя просила. Я не читала бумаги. Я так хотела, чтобы кто-то был рядом, что отдала этому «рядом» всё — не глядя, не думая, с закрытыми глазами.
Квартиру.
Сына.
Себя.
Виктор Иванович взял то, что я сама положила ему в руки.
И это — хуже всего.
А вы бы отдали документы на квартиру свёкру — или всё-таки нет? Напишите в комментариях.
Если история отозвалась — поставьте лайк. Здесь каждый день — настоящие истории настоящих людей.
