Я открыла шкаф — и не узнала его. Моих вещей не было. Вместо них лежало что-то чужое: белое, накрахмаленное, ровными стопками. Как в гостиничном номере.
Замужем я двадцать лет. Всё это время Людмила, мать мужа, «помогала». Приходила без звонка, переставляла банки, говорила, что борщ у меня пресный. Я терпела. Думала: она пожилая, одинокая, ей нужно чувствовать себя нужной.
Но в тот вторник она пришла, пока нас не было дома, открыла наш шкаф — и решила, что моё бельё недостаточно хорошее. Просто взяла и унесла. Купила своё. Разложила.
Вечером я ждала мужа. Думала — сейчас он скажет что-нибудь правильное. Он сказал: «Мама хотела как лучше. Не устраивай сцену.»
Чужое бельё лежало на полке аккуратными стопками.
Я стояла перед открытым шкафом и смотрела на него. Белое, с вышитой каймой по краю. Наволочки в тон. Всё выглажено, накрахмалено, подобрано в комплект. Красиво, наверное. Только не моё.
Мои простыни — серые в мелкий горошек, ещё из «Икеи», купленные лет восемь назад, — исчезли. Пододеяльник в синюю полоску, который я берегла, потому что он мягкий и приятный, — тоже. Даже наволочки со смешными котами, которые нам с Серёжей подарила Алина на прошлый Новый год, — их не было.
Я открыла нижний ящик. Пустой.
Ключ у Людмилы появился давно. Серёжа сделал ей запасной «на всякий случай» — ещё когда умер свёкор, семь лет назад. Я думала, это временно. Что она будет заходить изредка, если случится что-то срочное. Но «срочное» у Людмилы случалось каждую неделю.
То суп на плите — «зашла проверить, не убежал ли». То цветок на подоконнике полила, потому что «видно же, что засыхает». То полочку в прихожей переставила — «здесь удобнее, Наташа, не спорь». Я не спорила. Говорила себе: пожилой человек, вдова, сын — единственное, что у неё есть. Пусть.
Мы с Серёжей познакомились, когда мне было двадцать четыре. Алинка родилась, когда ещё не были женаты — расписались через два года. Людмила тогда сказала, что «не одобряет», но пришла на свадьбу с пирогом и улыбкой. Я решила — значит, приняла. Я думала, что со временем мы притрёмся. Двадцать лет. Я всё ещё ждала, когда мы притрёмся.
Позвонила Ирине — мы работаем вместе в бухгалтерии на заводе, стол напротив стола, знаю её уже пятнадцать лет.
— Она что, бельё твоё выбросила? — Ирина помолчала секунду. — Наташ, ну сколько можно. Выгони её наконец.
— Она мать Серёжи.
— Серёжина мать или нет — это твой шкаф. Твоя спальня.
Я положила трубку и снова посмотрела на белые стопки. Людмила, уходя, явно не думала, что делает что-то плохое. Она так и живёт — с убеждением, что знает лучше всех. Как правильно складывать бельё. Как варить борщ. Как надо было растить Алину. Как надо жить.
Семь лет назад умер Виктор Степанович, её муж. Тихий был человек, почти не разговаривал — только кивал. Я думала, что без него она потеряется. Она не потерялась. Она переключила всё внимание на сына.
Серёжа приехал в половине восьмого. Я стояла у шкафа — специально не закрывала, ждала.
Он посмотрел. Помолчал.
— Мама хотела как лучше, — сказал он. — Не устраивай сцену.
— Это называется — зайти в чужую спальню и выбросить чужие вещи.
— Она не выбросила. Наверное, взяла постирать.
— Серёжа. Там новое бельё. Чужое.
Он пожал плечами.
— Ну купила. Хотела порадовать. Что ты так?
Я закрыла шкаф. Пошла на кухню. Включила чайник.
Я думала, что он поймёт. Что скажет: «Мама, конечно, но это уже слишком.» Я двадцать лет ждала этой фразы.
* * *
Ночью я не спала.
Серёжа лежал рядом, дышал ровно. Я смотрела в потолок и думала: позвоню утром. Спокойно, без скандала. Объясню Людмиле, что так нельзя. Что есть граница. Что спальня — это наша с Серёжей спальня, не её территория. Она поймёт. Наверное, поймёт.
Я думала, что умею разговаривать.
Позвонила в десять утра, когда Серёжа уже уехал на работу.
— Людмила Павловна, я хотела поговорить про вчерашнее. Про бельё.
Она не удивилась.
— А что про бельё? Старое было — стыд один. Я купила нормальное, из хорошего магазина. Сто процентов хлопок, между прочим.
— Это наша спальня. Наш шкаф.
— Ну и что? Я помогаю. Вы оба работаете, некогда. А я вижу — надо сделать, и делаю. Всю жизнь так.
— Людмила Павловна, вы зашли без нас. Взяли наши вещи.
Пауза.
— Наташа, — она сказала это так, как говорят с капризным ребёнком. — Это квартира Серёжи. Он здесь вырос. Я тут своя. Ты понимаешь разницу?
Я понимала.
Повесила трубку. Руки не дрожали — я удивилась. Просто стало очень тихо внутри.
Вечером Серёжа пришёл раньше обычного. Сел на кухне, смотрел мимо меня.
— Мама позвонила.
— Я знаю.
— Зачем ты с ней разговаривала? Только хуже сделала.
— Я хотела объяснить ей спокойно.
— Она расстроилась. Говорит, ты грубила.
Я не грубила. Я говорила ровно, почти без интонации. Но спорить не стала. Я думала, что если не спорить — он сам услышит, как это звучит. «Мама расстроилась». «Мама позвонила». «Мама, мама, мама».
Я попросила одно: чтобы Серёжа сам поговорил с ней. Объяснил, что приходить без предупреждения — нельзя. Что ключ — это для экстренного случая, а не для генеральной уборки в чужом шкафу.
Он кивнул. Сказал: «Хорошо, поговорю.»
Я знала, что не поговорит. Но снова промолчала. Снова решила подождать.
Это было моей ошибкой. Не первой, но, наверное, главной.
Прошло три дня. Людмила не звонила, не приходила. Серёжа ходил по квартире с видом человека, которого несправедливо обидели. Я готовила ужин, мыла посуду, ездила на работу. Ирина смотрела на меня поверх монитора и молчала — она всё понимала без слов.
На четвёртый день я открыла шкаф.
Чужое бельё лежало там же. Белое. Накрахмаленное.
Я взяла верхнюю наволочку, подержала в руках. Опустила обратно.
Я думала: может, правда зря. Может, она просто хотела сделать приятное. Может, я слишком остро реагирую. Двадцать лет я говорила себе «может быть» — и это «может быть» каждый раз отодвигало черту чуть дальше. Пока черта не исчезла совсем.
* * *
Людмила пришла в субботу утром.
Позвонила в дверь — первый раз за много лет позвонила, а не открыла своим ключом. Я открыла. Она стояла с пирогом в руках, в своём обычном сером пальто, немного смущённая — или делала вид.
— Я с яблоками. Серёжа любит.
Прошла на кухню, не спрашивая. Поставила пирог на стол, сняла пальто, повесила на спинку стула. Всё как всегда.
Серёжа вышел из спальни, увидел мать, обрадовался — тоже как всегда. Они обнялись. Он сразу стал мягче, расслабленнее. С ней он всегда был другим.
Я поставила чайник. Сидела за столом и молчала. Думала: ладно. Пирог — это что-то вроде извинения. Может, она поняла. Может, больше не будет.
Людмила говорила о соседке, о ценах в аптеке, о том, что в магазине у дома сменился директор и теперь там «совсем не то». Серёжа кивал, смеялся. Я пила чай и смотрела в окно.
Потом Людмила встала, чтобы уходить. Серёжа пошёл за её пальто. И вот тогда она обернулась ко мне — легко так, между делом:
— Наташа, ты не обижайся. Я ведь не со зла. Просто ты знаешь, я всю жизнь привыкла, что в доме должен быть порядок. Серёжа сам говорил, что у вас иногда… ну, что не хватает рук. Вот я и помогаю.
Я замерла.
— Что именно Серёжа говорил?
Она махнула рукой.
— Ну, что ты устаёшь. Что некогда. Я и не осуждаю — работа, всё такое.
Серёжа вернулся с пальто. Людмила оделась, попрощалась. Дверь закрылась.
Я не смотрела на мужа. Смотрела на пирог посередине стола. Яблочный, румяный, красиво надрезанный сверху. Она умеет печь — это правда. Лучше меня, наверное.
— Ты говорил ей, что я не хозяйственная?
Серёжа помолчал. Это молчание длилось, может, три секунды. Но я всё поняла.
— Ну… не в таком смысле. Просто сказал, что ты устаёшь. Что иногда не успеваешь.
— Серёжа.
— Ну что? Это же правда. Мама хотела помочь.
Я встала. Убрала его чашку в раковину. Свою тоже.
— Значит, ты ей говорил.
— Наташа, ты опять из ничего делаешь…
— Я не делаю.
Я ушла в спальню. Закрыла дверь — тихо, без хлопка. Легла на кровать поверх покрывала и уставилась в потолок.
Двадцать лет я думала, что мы с Серёжей — одна сторона. Что снаружи могут быть какие угодно сложности, но внутри — мы вместе. Я так думала. Честно думала.
А он, оказывается, рассказывал матери. Про усталость, про беспорядок, про то, что я «не успеваю». Может, не со зла. Может, просто жаловался за чаем, как дети жалуются маме. Только нам с Серёжей было уже за сорок. И это была не его мама — это был мой дом. Моя жизнь. Моя репутация в глазах женщины, которая и без того смотрела на меня как на временное явление.
Ногти впились в ладонь.
Я думала, что знаю своего мужа.
* * *
Прошло полгода.
Мы не развелись. Не разъехались. Живём в той же квартире, в той же спальне. Серёжа спит у стены, я — с краю. Утром он варит себе кофе, я завариваю чай. Мы говорим о необходимом: коммуналка, продукты, надо вызвать сантехника.
Людмила приходит по субботам.
Звонит теперь перед тем, как прийти. Это единственное, что изменилось. Приходит, печёт пироги, разговаривает с Серёжей. Иногда говорит мне что-то — про погоду, про цены. Я отвечаю. Мы вежливые. Как соседи в лифте.
Своё бельё я купила через неделю после того разговора. Обычное, из «Ашана» — синее в белую полоску. Убрала на свою полку. Её белое переложила на другую.
Серёжа не заметил.
Алинка позвонила в январе — она учится в Питере, приезжает редко.
— Мам, у вас всё нормально?
— Нормально.
— Ты какая-то…
— Всё хорошо, Алин.
Я не стала ей рассказывать. Зачем. Она взрослая, у неё своя жизнь. Пусть у неё всё будет хорошо.
Ирина на работе иногда смотрит на меня и молчит. Она знает — я рассказала. Сказала только: «Ничего не изменилось.» Она кивнула. Больше не спрашивает.
Сейчас ночь. Серёжа спит. Я сижу на кухне, пью чай без сахара. За окном двор, фонарь, скамейка. Тихо.
Я думала, что если молчать, то всё само наладится. Я думала, что терпение — это добродетель. Что она оценит. Что он заметит. Что годы, прожитые рядом, что-то значат — больше, чем один разговор, один неловкий ответ, одно молчание в три секунды.
Не наладилось.
Людмила не оценила. Серёжа не заметил. А я — я потеряла что-то, чему даже не знаю названия. Не уважение — это слишком громко. Что-то меньше и важнее. Ощущение, что этот дом — мой. Что эта жизнь — моя. Что я здесь не гостья.
Двадцать лет.
Я берегла покой в этом доме. Сглаживала, уступала, молчала. Думала — ради семьи. А теперь сижу ночью на кухне и понимаю: не ради семьи. Ради его удобства. Чтобы ему не приходилось выбирать. Чтобы между мной и матерью не было конфликта, который ему пришлось бы разрешать.
Он так и не выбрал.
Просто потому что я никогда его не заставила.
Людмила придёт в субботу. Принесёт пирог. Серёжа обрадуется. Я поставлю чайник. Мы будем сидеть за этим столом — все трое — и разговаривать о погоде и ценах.
А моё бельё будет лежать на своей полке.
Синее. В белую полоску.
Никому не нужное. Как и я.
А вы бы смолчали или высказали всё? И кто виноват больше — свекровь, которая зашла, или муж, который рассказывал?
Если узнали себя — поставьте лайк. Такие истории должны быть услышаны. Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующую.
