Я вернулась из командировки счастливая. Неделя без сына — это пытка, и я летела к нему как на крыльях.
Свекровь открыла дверь, улыбнулась, позвала к столу. Ваня спал в кроватке, розовый, тёплый. Я уже потянулась его взять, когда Зульфия Наилевна сказала спокойно, между делом:
— Ваню обрезали. Всё прошло хорошо, не волнуйся.
Я не сразу поняла. Переспросила. Она повторила — так же ровно, как говорят о прогулке в парке.
Я думала, что ослышалась.
Стояла посреди её большой кухни с тяжёлыми шторами и запахом тмина, держала сына на руках и не могла произнести ни слова. Ваня завозился, открыл глаза. Посмотрел на меня. Я прижала его к себе крепче.
— Зульфия Наилевна, — наконец выговорила я. — Мы не давали согласия.
— Ну что значит — не давали, — она поставила чайник. — Это традиция. Артур сам был обрезан в год. И его отец. Так положено.
— Это мой ребёнок.
— И сын моего сына.
Она сказала это без злобы. Без агрессии. Просто констатировала факт — как будто это что-то объясняло. Как будто это давало ей право.
Я посмотрела на Ваню. Он снова засыпал, прижавшись ко мне. Маленький. Тёплый. Не знает ничего.
Я думала, что держусь. А внутри уже всё дрожало.
Взяла сумку, коляску, застегнула куртку на Ване — руки не слушались. Зульфия что-то говорила про клинику, про хорошего врача, про то, что заживёт быстро. Я не слышала.
Вышла. Лифт спускался медленно. Я стояла в нём и смотрела на своего сына.
Мы были замужем двенадцать лет. Познакомились в институте — Артур приехал из Казани, умный, спокойный, с чувством юмора. Его семья приняла меня нормально, как мне казалось. Зульфия была сдержанной — никогда не лезла, не диктовала. Иногда давала советы, я слушала вполуха, не придавала значения.
Я думала: мы современная семья. Мы в Москве. Религия — это фон, не правила.
В машине достала телефон и позвонила Артуру.
— Ты знал? — спросила я.
Пауза. Секунды три.
— Марин, мама давно хотела…
— Ты знал.
— Я думал, ты поймёшь. Это же традиция, это не…
Я отключила звонок.
Сидела в машине и смотрела в лобовое стекло. На парковке какой-то мужчина грузил пакеты из магазина. Обычный день. Обычный вторник.
А у меня только что сделали операцию моему сыну. Без моего ведома. И мой муж знал.
Домой я не поехала. Сначала.
Позвонила Артуру ещё раз — уже спокойнее, сказала, что приеду вечером и нам нужно поговорить. Потом развернулась и поехала обратно к свекрови.
Я думала: надо услышать её. Надо понять. Может, есть объяснение, которое я упустила в первом шоке.
Это была моя ошибка.
Зульфия Наилевна усадила меня за стол, налила чай, достала пирог. Говорила спокойно, подробно. Про традицию. Про то, что её покойный муж Наиль завещал — если будет внук, чтоб всё было как положено. Про то, что она ждала момента, понимала, что Марина может быть против, поэтому выбрала время, когда мальчик был у неё.
Я слушала.
Кивала даже, не замечая.
И где-то в середине этого разговора Зульфия Наилевна посмотрела на меня — мягко так, почти тепло — и сказала:
— Вот видишь. Ты всё понимаешь. Ты умная женщина, Марина.
Я поняла, что только что дала ей то, чего она хотела. Молчаливое согласие. Понимание. Прощение — которого она даже не просила.
Встала. Взяла Ваню.
— Я ничего не понимаю, — сказала я уже у двери. — И ничего не простила.
Она смотрела мне вслед без удивления. Без страха. Как смотрят на ребёнка, который устроил каприз и скоро успокоится.
Вечером Артур пришёл домой осторожно. Я сидела на кухне, Ваня спал. Артур поставил чайник, сел напротив. Начал говорить — про маму, про традицию, про то, что он хотел поговорить со мной раньше, но не знал как.
— Почему ты промолчал? — спросила я.
— Марин, ну ты же знаешь маму…
— Я спрашиваю про тебя. Не про маму. Ты — знал. И промолчал.
Он помолчал. Потом сказал:
— Ты всегда знала, что мы мусульмане.
Вот тут у меня что-то сломалось.
Не «прости». Не «я был не прав». Не «она не должна была». А — ты знала. Значит, должна была ожидать. Значит, сама виновата, что не ожидала.
— Ваня — мой сын, — сказала я тихо. — Не твоей матери. Мой. И любое решение о его теле — это моё решение тоже. Не только её.
Артур смотрел на меня и молчал.
На следующий день я позвонила Лене.
Мы дружили с института. Лена умела говорить прямо — иногда это было неприятно, но сейчас мне было нужно именно это.
Выслушала. Помолчала секунду.
— Марин, они это сделают снова.
— Что?
— Ну не это конкретно. Что-то другое. Она приняла решение за твоего ребёнка раз — примет и второй. Потому что у неё есть объяснение. Традиция. Так положено. И Артур её не остановит — ты сама видишь.
Я думала, что Лена преувеличивает.
Но потом поехала к юристу — просто узнать, какие у меня права. Юрист объяснила спокойно: обрезание в России юридически считается медицинской процедурой. Без экстренных показаний для возбуждения уголовного дела оснований нет. Если оба родителя в браке — вопрос спорный, но на практике такие дела не доходят до суда.
Я вышла из юридической консультации и встала на улице.
Был март. Холодно, слякоть под ногами.
Я думала, что есть закон. Что есть защита. Что если тебе сделали что-то с твоим ребёнком без спроса — есть куда прийти и сказать: это неправильно, накажите их.
Оказалось — нет.
Я была бессильна. Юридически, официально, по бумагам — бессильна.
Домой ехала в метро. Смотрела на людей вокруг и думала: они не знают. Едут себе. У них обычный вторник. А у меня за эту неделю рухнуло всё, во что я верила двенадцать лет.
Прошло три месяца.
Я подала на развод в мае. Артур не верил до последнего — говорил, что я остыну, что это реакция на стресс, что мы всё решим. Я не остыла.
Сейчас мы живём в одной квартире, в разных комнатах. Ждём суда. Ваня ползает по коридору и не понимает, почему мама и папа не смотрят друг на друга.
Мама Татьяна позвала меня к себе — сиди, говорит, здесь с Ваней, пока не разъедетесь. Я иногда приезжаю. Сижу на её маленькой кухне, пью чай из советских кружек и смотрю на герань на подоконнике.
— Правильно ли ты делаешь? — спросила она однажды.
— Не знаю, — ответила я.
Я правда не знаю.
Иногда ночью, когда Ваня просыпается и я иду к нему, беру его на руки — и думаю. Если бы я промолчала, простила, пережила — у него была бы семья. Папа рядом каждый день, не по выходных. Может, это важнее?
А потом думаю: если промолчала один раз — промолчу и второй. И третий. И постепенно перестану быть матерью, стану просто женщиной, которую терпят в этой семье, пока она не мешает.
Лена была права. Они сделали бы это снова.
Артур не плохой человек. Он любит Ваню. Любит меня — по-своему. Просто его мать для него — это закон. А я… я думала, что мы с ним одна команда. Двенадцать лет думала.
Ваня засыпает у меня на плече.
Тёплый. Живой. Мой.
Я сделала всё правильно?
Не знаю. Наверное, никогда не узнаю.
Но промолчать я не смогла. Просто не смогла.
А вы бы простили? Или тоже решились бы уйти — даже зная, что правых здесь нет?
Если история отозвалась — поставьте лайк и подпишитесь. Здесь каждую неделю — настоящие истории настоящих женщин.
