Три года я переводила ей деньги. Каждый месяц. По пятнадцать, иногда по двадцать тысяч. На таблетки, на капельницы, на платного кардиолога которого она нашла в Серпухове. Людмила Ивановна звонила в первых числах, голос усталый, дышала тяжело в трубку. Я переводила не задумываясь.
Я думала — она больна. Я думала — это моя семья.
Услышала я случайно. В субботу утром, когда зашла на кухню за водой. Людмила Ивановна сидела за столом с телефоном — говорила с подругой, не слышала моих шагов.
— Нет, Валь, веранду уже покрасили. Красота. А невестка каждый месяц шлёт, не проверяет куда. Дура, что сказать.
Я замерла у холодильника. Рука на ручке.
Она засмеялась — легко, по-домашнему. Так смеются когда всё хорошо.
Я вернулась в комнату. Открыла телефон. Зашла в историю переводов.
Листала долго. Пальцы не слушались.
Шестьсот восемьдесят две тысячи рублей за три года.
Я оделась. Вышла. Доехала до её дачи в Малаховке.
Новый забор из профлиста. Крыльцо перестелено. Веранда застеклена — красиво, аккуратно, со вкусом. И покрашена в тот самый цвет который она показывала мне в журнале прошлым летом. «Красиво, правда, Мариночка?» Я тогда кивнула.
Я стояла у ворот и смотрела.
* * *
Мы женаты с Андреем двадцать три года. Людмила Ивановна всегда была сложной — это я знала с первого дня. На свадьбе сказала тост: «Надеюсь, ты сделаешь моего сына счастливым». Не пожелала нам счастья. Именно нам — мне не досталось.
Первые годы я старалась. Готовила её любимые пироги когда приезжала. Возила в поликлинику на плановые осмотры. Сидела в очередях пока Андрей работал. Она принимала это молча, без благодарности — как что-то само собой разумеющееся.
Потом начались звонки про здоровье. Сначала редкие. «Давление скачет, Мариночка». «Сердце пошаливает». Потом всё чаще.
Андрей расстраивался когда я рассказывала. Говорил: «Она одна, ей тяжело». Я соглашалась. Конечно тяжело — вдова, дача, возраст.
Три года назад она позвонила в слезах. Сказала — кардиолог нашёл что-то серьёзное, нужны платные анализы, потом лечение. Назвала сумму. Я перевела в тот же день.
На следующий месяц — снова. Потом ещё.
Я не спрашивала результаты анализов. Не просила справки. Я думала — неловко. Она же мать мужа, не чужой человек.
* * *
В ту субботу Андрей уехал на рыбалку с утра. Людмила Ивановна осталась у нас — приехала накануне, попросилась на несколько дней, «спина совсем плохая, одной тяжело».
Я встала рано, пошла на кухню тихо чтобы не разбудить её.
Она не спала.
Сидела за столом в халате, говорила в телефон — негромко, уютно, как говорят с близкими.
— Нет, Валь, веранду уже покрасили. В том цвете, помнишь я показывала? Красота получилась.
Я остановилась в дверях. Она не видела меня — сидела спиной.
— Забор поставили в июне ещё. Игорь с зятем делали, два дня. Хороший вышел.
Я стояла. Не дышала.
— А деньги? — Она засмеялась. — Да невестка каждый месяц шлёт. Я уж и не прошу особо — сама переводит. Не проверяет куда. Ну дура, что сказать, Валь. Добренькая.
Что-то сжалось у меня внутри — не в груди, ниже. В животе. Как будто кто-то медленно скрутил.
— Кардиолог? — Людмила Ивановна хохотнула тихо. — Какой кардиолог, Господи. Я к Петровне хожу, участковой, раз в полгода. Давление в норме. Тьфу-тьфу.
Я смотрела на её спину. На розовый халат. На тапочки — новые, пушистые. Я такие видела в «Летуаль» у метро. Дорогие.
— Ну и правильно, — говорила она в трубку. — Невестка работает, зарабатывает. Пусть и мать мужа поживёт нормально. Я что, не заслужила?
Я развернулась. Ушла в комнату.
Закрыла дверь — тихо, аккуратно. Не хлопнула.
Села на кровать. Открыла приложение банка.
Руки работали сами. Нашла раздел «Переводы». Начала листать.
Апрель этого года — двадцать тысяч. Март — пятнадцать. Февраль — восемнадцать. Январь — пятнадцать.
Прошлый год. Позапрошлый.
Я листала и листала.
Внизу экрана появилась цифра. Приложение само посчитало — «итого за выбранный период».
Шестьсот восемьдесят две тысячи рублей.
Я посмотрела на эту цифру долго. Потом убрала телефон. Встала. Начала одеваться.
Из кухни доносился её голос — она всё говорила с Валей. Смеялась над чем-то.
* * *
Малаховка — сорок минут на электричке. Я ехала и смотрела в окно.
За стеклом мелькали платформы, огороды, гаражи. Электричка пахла старым пластиком и чьей-то едой из пакета. Женщина через сиденье жевала пирожок и листала телефон.
Я думала: может я что-то не так поняла.
Может «веранду покрасили» — это давно. Может забор — ещё до наших переводов. Может деньги она всё-таки тратила на лечение, а дача отдельно, своя.
Я думала так — и знала, что это неправда.
Её дача была в конце садового товарищества, восьмой участок от входа. Я бывала здесь последний раз три года назад — помогала убирать после зимы. Тогда забора почти не было, штакетник покосившийся. Веранда — фанерная, серая от времени.
Я вышла на платформе. Пошла по знакомой дороге.
Увидела забор ещё издали.
Профлист, тёмно-зелёный. Ровный, высокий, новый. Такой стоит тысяч двести за погонный метр с установкой — я знаю, мы сами прицениваись когда думали про дачу.
Я остановилась у ворот.
За забором — крыльцо из новых досок, светлых, незатемневших ещё. Веранда застеклена — стеклопакеты, не плёнка. Покрашена в зелёный, тот самый. Красиво. Ухоженно.
Грядки прополоты. Яблони побелены.
Чьи-то руки здесь работали. Чьи-то деньги это оплатили.
Я стояла и смотрела.
В голове было тихо — никаких мыслей, только этот забор, эта веранда, этот зелёный цвет который она мне показывала в журнале.
Ворота были не заперты.
Я не зашла.
Развернулась.
Пошла обратно к платформе.
* * *
Вечером Андрей вернулся с рыбалки довольный — поймал что-то, хвастался.
Я сидела на кухне с чашкой чая. Людмила Ивановна ушла спать пораньше.
— Устала? — спросил он.
— Нет.
Больше я ничего не сказала.
На следующий день я зашла в банк и отменила автоплатёж. Тот самый который сама же настроила три года назад. «Лечение, мама» — так я его подписала.
Людмила Ивановна позвонила через две недели. Спросила — не забыла ли я про перевод, у неё «опять анализы».
— Не забыла, — сказала я. — Больше не буду переводить.
Она помолчала. Потом спросила холодно:
— Это почему же?
— Была на даче. Видела веранду. Красивая получилась.
Она бросила трубку.
В тот же вечер позвонил Андрей — с работы, среди дня. Голос напряжённый.
— Мама говорит, ты что-то не так поняла.
Я думала — он не знает. Я думала — это только её история.
— Андрей, — сказала я. — Ты знал?
Он молчал секунду. Одну секунду — но этого было достаточно.
— Она же одна, — начал он. — Ей тяжело, ты понимаешь…
Я положила трубку.
Вышла на балкон. Внизу гудела Варшавка, ехали троллейбусы, шли люди. Обычный вечер.
Я стояла и думала: значит, вдвоём.
Впервые за три года мне не было жалко никого. Только себя — немного, самую малость. И то не жалость это была. Что-то другое.
Что-то похожее на конец.
А вы бы простили — его или только её? Или это одно и то же?
