Наладилось. Только не так, как я думала.
Свекровь пришла в роддом через два часа после родов. Посмотрела на дочку, завёрнутую в розовое одеяло, и сказала — тихо, спокойно, как о чём-то очевидном: «Ты родила не сына, а дочь. Разочарование.»
Муж стоял рядом. Молчал.
Я тоже промолчала. Думала — один раз, пройдёт, она просто расстроилась. Мы с Алексеем жили хорошо, семь лет уже, ждали ребёнка. Я думала, что всё наладится.
Наладилось. Только не так, как я думала.
Роддом пах хлоркой и чьим-то молоком. Я лежала после родов, ещё не до конца понимая, что всё уже закончилось — и только началось. Соня спала у меня на груди. Маленькая, тёплая, с тёмными волосиками, мокрыми и прилипшими к лбу. Я смотрела на неё и не могла насмотреться.
Алексей сидел рядом. Держал меня за руку. Улыбался — устало, но по-настоящему.
Людмила Ивановна пришла через два часа. Я слышала её шаги ещё в коридоре — быстрые, уверенные. Вошла в пальто, не разделась. Как будто не собиралась задерживаться.
Подошла к кровати. Посмотрела на Соню долго — секунды три, не больше. Потом подняла глаза на меня.
— Ты родила не сына, а дочь. Разочарование.
Она сказала это без злости. Просто как факт. Как сообщают погоду.
Я не ответила. Что-то сжалось внутри — не сразу, а как будто медленно, как будто тело ещё не успело понять, что произошло. Я посмотрела на Алексея. Он смотрел в окно.
Людмила Ивановна постояла ещё немного, спросила у сына, когда выписка, и ушла. Пальто так и не сняла.
Мы с Алексеем не говорили об этом ни в тот день, ни на следующий. Я думала — ладно, она расстроилась, бывает. Старое поколение, другие взгляды. Со временем пройдёт. Привыкнет к Соне, полюбит. Как не полюбить — вон какая она красивая.
Я думала, что главное — не раздувать из этого скандал.
Выписали нас через четыре дня. Алексей вёз нас домой на своей «девятке», Соня спала на заднем сиденье в автолюльке. Я смотрела в окно на октябрьские деревья — жёлтые, почти облетевшие — и думала, что теперь всё будет хорошо. Теперь у нас семья. Настоящая.
Дома на кухонном столе стоял букет хризантем. Алексей купил. Я поставила их в вазу и заплакала — просто так, от усталости и от чего-то ещё, чему тогда не нашла названия.
Людмила Ивановна позвонила через неделю. Спросила, как Соня. Голос был ровный, вежливый. Я ответила — хорошо, растёт, ест. Она сказала: «Ну и ладно» — и попросила к телефону сына.
Я передала трубку и пошла кормить Соню.
Так и началось.
* * *
Воскресенья у Людмилы Ивановны стали традицией почти сразу.
Алексей сказал — мама привыкнет к Соне, если будем приезжать почаще. Я согласилась. Я думала, что это правильно: пусть девочка знает бабушку, пусть бабушка к ней привыкнет. Семья — это же важно.
Ехали на автобусе через весь Подольск — минут сорок. Соня сначала спала на руках, потом сидела у меня на коленях, потом сама держалась за поручень и смотрела в окно. Она любила автобусы.
Квартира у Людмилы Ивановны была тёмная. Три комнаты, низкие потолки, диван в гостиной до сих пор накрыт пластиковой плёнкой. По всему коридору — фотографии Алексея. Вот ему семь лет, вот шестнадцать, вот армия. Ни одной фотографии Сони. Я заметила это в первый же приезд, но ничего не сказала. Думала — ну, она ещё маленькая. Вот подрастёт, сфотографируем, повесим.
Не повесили.
Людмила Ивановна кормила сына. Борщ, котлеты, салат — накрывала стол как на праздник. Соне тоже наливала тарелку, но молча, без вопроса «что ты хочешь?». Просто ставила перед ней что придётся. Если Соня не ела — не замечала.
Однажды позвонила соседка. Людмила Ивановна вышла в коридор, разговаривала громко, почти час. Я слышала: «Внука ждала, конечно. Ну что делать. Девочка.» Пауза. «Ну да, тоже люди.»
Я сидела на кухне и делала вид, что не слышу.
Соня в тот день всё время вертелась рядом со мной. Не отходила. Как будто чувствовала что-то, чего ещё не умела назвать.
Я думала: она маленькая, она не понимает. Детям не важно, что говорят взрослые. Им важно, что их любят дома.
Дома мы её любили. Я была уверена, что этого достаточно.
Шло время. Соне три, пять, восемь лет. Воскресенья не прекращались. Я привозила её, улыбалась, помогала Людмиле Ивановне на кухне, пила чай, слушала разговоры про соседей и про здоровье. Алексей смотрел футбол с матерью в гостиной. Соня сидела за столом и рисовала. Или просто сидела.
Ни разу Людмила Ивановна не спросила внучку: «Что тебе нравится?» Ни разу не похвалила её рисунки. Не обняла при встрече — только кивала.
А я продолжала приезжать.
Это было моё ошибочное решение — из тех, которые принимаешь не один раз, а каждую неделю заново. Я говорила себе: «Нельзя лишать ребёнка бабушки». Говорила: «Может, она так выражает любовь». Говорила: «Лучше плохой контакт, чем никакого».
Я думала, что поступаю правильно.
Соня молчала. Рисовала свои рисунки. Смотрела в окно автобуса на обратном пути — всегда молча, всегда отвернувшись.
Я не спрашивала, о чём она думает.
* * *
Соне исполнилось двенадцать в октябре.
В то воскресенье я, как обычно, сказала собираться. Соня стояла в коридоре уже одетая и смотрела на меня.
— Я не поеду.
— Как не поедешь? — я не сразу поняла.
— Не поеду к ней. Не хочу.
Я начала говорить про семью, про то, что бабушка ждёт, что нельзя обижать пожилого человека. Соня слушала молча. Потом сказала — тихо, но очень чётко:
— Мама. Она меня не любит. Ты это видишь?
Ком встал в горле. Я почувствовала, как щёки горят — не от стыда, а от чего-то, что было хуже стыда.
— Она просто такой человек, — сказала я. — Она не умеет показывать.
— Она умеет. Папу умеет.
Я не нашлась что ответить.
— Мама, — Соня посмотрела на меня прямо, — зачем ты меня туда возишь?
И тут меня что-то сломало. Не в хорошем смысле — просто лопнуло что-то внутри, усталое и натянутое.
— Потому что так надо! — голос вышел громче, чем я хотела. — Потому что это твоя семья, нравится тебе это или нет! Потому что я не могу каждое воскресенье объяснять тебе, почему мы не едем!
Соня молчала. Смотрела на меня.
— Надевай куртку.
Она надела. Мы поехали. Всю дорогу в автобусе — молчали. Соня сидела у окна и смотрела на улицу. Я смотрела в телефон и не видела ничего.
Алексей в тот день встретил нас в коридоре, поцеловал мать, потрепал Соню по голове — она не дёрнулась, просто прошла мимо. Людмила Ивановна позвала всех к столу.
За ужином Соня не съела ничего. Людмила Ивановна не спросила почему. Алексей не заметил. Я сделала вид, что не вижу.
Домой ехали так же — молча. Соня шла чуть впереди, я чуть сзади. В лифте нашей девятиэтажки мы стояли и не смотрели друг на друга.
После этого что-то изменилось. Соня не кричала, не устраивала скандалов. Просто стала другой. Отвечала на вопросы коротко. По вечерам сидела в своей комнате с закрытой дверью. За ужином — в телефоне.
Я говорила себе: переходный возраст. Все подростки так. Пройдёт.
Воскресенья продолжались ещё год. Потом Людмила Ивановна заболела — давление, врачи запретили лишних людей. Мы перестали ездить. Алексей навещал мать один.
Соня не спросила про бабушку ни разу.
Я думала — забыла. Дети забывают.
Я ошибалась.
* * *
Соне шестнадцать. Март, темнеет рано.
Я сижу на кухне с чашкой чая, уже холодного. За окном — фонари и чужие окна. Алексей в командировке. В квартире тихо.
Соня выходит из своей комнаты, садится напротив меня. Не берёт телефон. Просто сидит и смотрит.
— Мам, можно поговорить?
— Конечно.
Она помолчала немного. Потом начала говорить — ровно, без слёз, как будто давно готовилась.
— Я помню роддом.
Я не сразу поняла.
— Мне рассказывала тётя Оля. Что бабушка сказала, когда пришла. Я спросила её, когда мне было лет восемь. Она думала, я забуду.
Руки похолодели. Чашка стояла передо мной, я смотрела на неё и не могла поднять.
— Я помню воскресенья, — продолжила Соня. — Помню, как она смотрела мимо меня. Как кормила папу, а мне ставила тарелку молча. Помню фотографии в коридоре. Папа на всех стенах. Меня — нигде.
— Соня…
— Подожди.
Я замолчала.
— Я помню, как ты мне говорила ехать. Каждое воскресенье. «Семья важна». «Бабушка ждёт». «Нельзя обижать». — Она не передразнивала, просто повторяла. — И я ехала. Потому что ты так говорила.
Слёзы потекли сами — я не успела их остановить. Соня смотрела на меня.
— Мам, я не злюсь на бабушку. Правда. Она такой человек — я уже давно поняла. Но ты… — Соня чуть запнулась. — Ты же видела. Ты всё видела. И молчала.
Я думала, что делала это ради неё. Ради семьи. Ради мира.
Я думала, что молчание — это терпение. Что терпение — это сила.
— Я хотела, чтобы у тебя была семья, — сказала я. Голос сел.
— У меня есть семья. — Соня посмотрела прямо на меня. — Только я долго не понимала, что в этой семье думают обо мне.
Это не было обвинением. Это было хуже — это была правда, сказанная спокойно.
Я заплакала по-настоящему — некрасиво, с всхлипами. Соня сидела напротив и ждала, пока я успокоюсь. Не вставала, не обнимала. Просто ждала.
— Прости меня, — сказала я наконец.
Соня кивнула. Встала.
— Я тебя люблю, мам. Просто… мне нужно было это сказать.
Она ушла в свою комнату. Дверь закрылась тихо — без хлопка, осторожно.
Я сидела за столом одна. За окном темнота. Чай совсем остыл.
Я думала, что молчала ради неё.
Оказалось — молчала против неё.
И она всё это время знала.
А вы бы промолчали на её месте — или сразу поставили бы свекровь на место? И что важнее: сохранить семью или защитить ребёнка?
