Галина позвонила подруге в воскресенье вечером. Я стояла в коридоре в пальто — только с работы, сумка ещё в руке. И слышала каждое слово.
— Я Мишеньке сказала: терпи. Такие жёны надоедают сами. Она скоро уйдёт.
Я не пошевелилась. Стояла и слушала.
— Квартиру на него перепишу. Тогда посмотрим кто там хозяин.
Квартира была записана на меня. Я купила её до свадьбы. Двадцать два года назад.
Двадцать два года я думала, что мы одна семья. Что Галина — строгая, но своя. Что так бывает — притираются, терпят, привыкают. Я варила борщ на восьмерых каждое воскресенье. Возила её на обследования. Сидела в очередях в поликлинике, пока Миша был на работе.
Я думала — она это ценит. Хотя бы молча.
Но она стояла у себя в комнате и объясняла подруге, как меня выжить.
Сумку я так и не поставила. Развернулась. Вышла.
На улице было холодно, минус семь, и фонари на нашей Первомайской мигали — один через один. Я дошла до скамейки у детской площадки и села прямо в пальто на холодные доски.
Достала телефон. Долго смотрела на экран.
Потом убрала его обратно в карман.
Мне нужно было подумать. Спокойно. Без слёз.
* * *
Мы познакомились с Мишей в девяносто восьмом. Мне было двадцать, ему двадцать три. Галина с первого дня смотрела на меня так, будто я пришла что-то забрать, а не принести.
— Руки у тебя тонкие, — сказала она на второй встрече. — Работать умеешь?
Я умела. К тридцати годам я работала главным бухгалтером в строительной фирме. Откладывала. Не тратила на ерунду. В две тысячи четвёртом купила однушку на Первомайской — одна, без чьей-либо помощи. Наличными.
Через год мы поженились. Я переехала к Мише — он снимал двушку. Галина жила в соседнем доме. В пяти минутах ходьбы.
Пять минут — это очень близко, как выяснилось.
Она приходила без звонка. Проверяла холодильник. Однажды переставила мебель на кухне, пока меня не было дома. Сказала: так удобнее. Миша пожал плечами: мама старается.
Я молчала. Я думала — пройдёт. Молодая семья, первые годы, притирка.
Не прошло.
* * *
Последние три года Галина болела. Сердце, давление, колени. Миша работал много — он прорабом, объекты, командировки. Я везла всё сама.
Каждую субботу я ехала к ней на автобусе — сорок минут в одну сторону. Привозила продукты. Мыла полы. Однажды два часа ждала врача на дому, потому что у неё поднялось давление, а Миша был в Туле на объекте.
— Таблетки купила? — спрашивала она, не глядя на меня.
— Купила. Вот, в пакете.
— Не те. Я просила жёлтые.
— Галина Петровна, там одно и то же действующее вещество, врач сказал…
— Я знаю что мне надо. — Она поджимала губы. — Мишеньке скажи, пусть сам привезёт. Он знает какие.
Я ехала обратно. В автобусе было накурено — кто-то в конце дымил в форточку. Я смотрела в окно на серые пятиэтажки за Садовым и думала: ну ладно. Ну и ладно. Она пожилой человек, ей тяжело.
Дома я говорила Мише: твоя мама хочет другие таблетки.
— Куплю, — отвечал он и утыкался в телефон.
Не покупал. Покупала я. Снова не те.
Прошлой осенью она упала в ванной. Ничего не сломала, только ушиб. Но испугалась. Позвонила мне — не Мише, мне — в половину второго ночи.
Я приехала. Такси, восемьсот рублей в ночное время. Просидела до утра. Укладывала её, грела чай, меняла компресс на колене.
— Ты хорошая, — сказала она тогда. — Заботливая.
Я возвращалась домой в шесть утра, на первом автобусе. Думала: вот видишь. Значит, не зря.
Значит, она понимает.
Я думала — между нами что-то есть. Не тепло, нет. Но уважение. Молчаливый договор: я помогаю, она принимает. По-другому не умеет, но всё же.
Через два месяца после той ночи я стояла в коридоре и слышала её разговор с подругой.
— Мишеньке надо нормальную семью. Детей. А эта? Сорок семь лет, детей нет, работает как мужик. Разве это жена?
Детей у нас не было. Не получилось. Мы оба знали почему — я проходила лечение семь лет. Семь лет анализов, процедур, надежды и потом — тишина. Миша знал. Галина тоже знала.
Она знала — и всё равно сказала это в трубку чужой женщине.
— Я ему квартиру перепишу, — продолжала она. — У меня есть на Щёлковской, однушка от мамы осталась. Перепишу на Мишу, и пусть сам решает. Мужику нужна опора под ногами, понимаешь? Своё жильё. Тогда он подумает.
Я стояла.
Сумка тянула руку вниз.
За стеной бубнил телевизор — Галина всегда оставляла его фоном. Новости, бесконечные новости.
Я тихо положила сумку на пол. Расстегнула пальто. И пошла на кухню — поставить чайник, потому что больше не знала что делать с руками.
* * *
Чайник закипел быстро. Я стояла и смотрела на него.
Из комнаты доносился голос Галины — она ещё говорила. Смеялась над чем-то. Лёгкий, спокойный смех пожилой женщины, которая только что решила судьбу моего брака.
На подоконнике стояла герань в горшке. Я сажала её три года назад — купила на рынке у метро, маленький росток за сто рублей. Поливала каждую неделю. Сейчас она разрослась — пышная, тёмно-зелёная, с красными цветами. Галина никогда не говорила о ней. Ни разу за три года не сказала: красиво.
Я смотрела на эту герань и думала о странном — о том, что я никогда не заберу её отсюда. Что она так и останется здесь. И кто-то другой будет её поливать. Или не будет, и она засохнет.
Почему-то именно это — герань, которая засохнет — резануло сильнее всего.
Из комнаты раздался смех.
Я выключила чайник. Не налила чай. Взяла телефон и набрала Мишу.
— Ты где? — спросила я.
— На объекте ещё. А что?
— Ничего. Приедешь — поговорим.
— Что случилось?
— Приедешь — поговорим, — повторила я.
Я положила телефон на стол. Прошла в спальню. Открыла нижний ящик комода — там лежали документы. Я знала где они. Я всегда знала где документы в этом доме.
Свидетельство о собственности на квартиру на Первомайской. Моя фамилия. Моя подпись. Куплено до брака.
Я держала бумагу в руках.
Галина в комнате попрощалась с подругой. Стало тихо. Потом скрипнула дверь.
— Марина, ты приехала? Чай поставь.
— Уже ухожу, — сказала я.
Она появилась в дверях спальни. Посмотрела на бумагу у меня в руках.
— Что это ты там смотришь?
— Документы, — ответила я. — Мои.
Пауза.
— Ну и что?
Я сложила бумагу. Убрала в сумку.
Она выжить.
Двадцать два года.
Меня.
— Завтра я иду к нотариусу, — сказала я спокойно. — Проконсультироваться.
Она смотрела на меня. Что-то в её лице дрогнуло — не испуг, нет. Что-то похожее на понимание.
— Мишеньке не надо говорить…
— Галина Петровна, — перебила я. — Я стояла в коридоре. Я всё слышала.
Она молчала.
Я застегнула сумку. Надела пальто.
* * *
Миша приехал в десять вечера. Я сидела дома на кухне с холодным чаем.
Я рассказала ему всё. Не плакала. Говорила ровно — как на работе, когда объясняешь цифры. Что слышала. Что она сказала. Про квартиру. Про «надоест». Про детей.
Он слушал молча.
— Она не со зла, — сказал он наконец.
Я кивнула.
— Я знаю.
— Ну вот. Значит, не стоит…
— Миш. — Я посмотрела на него. — Я не злюсь. Я просто поняла кое-что.
Он замолчал.
На следующий день я поехала к нотариусу. Не переписывать квартиру, нет. Просто узнать — как правильно оформить брачный договор. На всякий случай.
Юрист объяснял мне долго. Я слушала и кивала. За окном его офиса на Таганке шёл снег. Крупный, медленный, декабрьский.
Я вышла на улицу с пачкой бумаг и подумала: вот так. Двадцать два года я строила что-то, что называла семьёй. Платила за это каждую субботу, такси за восемьсот рублей, очередями в поликлиниках, коробками с жёлтыми таблетками.
А оказалось — я была просто временной.
Той же ночью я позвонила Мише и сказала:
— Нам нужно поговорить. По-настоящему. Не сегодня — выбери день.
Он выбрал пятницу.
Что будет в пятницу — я не знаю. Может, ничего не изменится. Может, он встанет на сторону матери — он всегда это делал. Может, я уйду. Может, он попросит меня остаться.
Но квартиру я не перепишу. Это я знаю точно.
Мне сорок семь лет, и впервые за долгое время я точно знаю где у меня стоит точка.
