Два года я возила её по врачам. Два года отказывалась от командировок, переносила отпуска, просыпалась ночью от каждого её кашля. А она в это время говорила сыну по телефону: «Главное — не переигрывай, Андрюша. Пусть думает, что всё серьёзно».
Я стояла в коридоре с пакетом из аптеки. Руки не разжимались.
Мы познакомились с Галиной в день свадьбы. Она улыбалась, говорила «доченька», дарила варенье. Я верила. Двадцать два года верила, что она меня любит — или хотя бы принимает. Что наш дом — это её дом тоже. Что забота взаимная.
Когда два года назад она сказала «сердце», я не раздумывала. Отказала на собеседовании в Екатеринбурге — хорошая должность, хорошие деньги. Сказала: не могу уехать, свекровь больна.
Коллеги смотрели с пониманием. Муж смотрел с благодарностью. Галина смотрела с кроватью, капельницей и списком таблеток на три страницы.
Я думала — это и есть семья. Когда остаёшься.
Но семья оказалась спектаклем. А я в нём — массовкой, которой не сказали про роли.
В то утро я поехала в аптеку сама — Андрей был на работе, Галина «плохо себя чувствовала». Вернулась раньше. Дверь в её комнату была прикрыта, не закрыта. И я услышала.
Сначала не поняла. Потом поняла всё.
* * *
Галина переехала к нам в октябре позапрошлого года.
Позвонила в воскресенье вечером, голос тихий, будто из другой комнаты: «Андрюша, мне плохо. Давление, и сердце что-то». Андрей сорвался сразу. Я собирала её вещи, пока он вёз её из Мытищ. Приехали в час ночи. Я постелила в гостевой, поставила стакан воды, нашла старый тонометр.
Утром вызвали участкового. Участковый послал к кардиологу. Кардиолог написал направления. Началась карусель — анализы, УЗИ, холтер, снова анализы.
Я возила её на метро — Галина говорила, что в машине укачивает. Я записывала показания давления в тетрадь — она просила, чтобы «всё было по-научному». Я звонила в регистратуру, скандалила за талоны, сидела в очередях на пластиковых стульях.
Андрей работал. Он говорил спасибо каждый вечер.
Галина говорила, что не знает, что бы без меня делала.
Я думала — ну и хорошо. Значит, нужна.
* * *
Хуже всего было с работой.
В марте прошлого года мне позвонила Светлана Борисовна — руководитель из головного офиса. Предложила место финансового директора в екатеринбургском филиале. Переезд, жильё за счёт компании, зарплата в два с половиной раза выше.
Я сидела на кухне с телефоном и смотрела в стену.
Потом зашла к Галине. Она лежала, телевизор бормотал что-то про погоду.
— Галина Петровна, я хотела поговорить.
— Да, Мариночка? — она повернула голову, лицо усталое, бледное.
— Мне предложили работу. В Екатеринбурге.
— О. — Она помолчала. — Далеко.
— Далеко. Но я ещё ничего не решила.
— Ну конечно, тебе виднее, — сказала она тихо и отвернулась к телевизору.
Я стояла в дверях ещё секунд десять. Потом вышла.
Вечером сказала Андрею. Он выслушал, кивнул и спросил: «А мама как же?». Не зло, не с упрёком. Просто спросил — так, будто ответ был очевиден.
Я позвонила Светлане Борисовне на следующий день. Отказала.
После трубки посидела на балконе. Было холодно, апрель. Соседи снизу жарили шашлык — запах шёл снизу, дымный, весенний. Я думала: ну ничего. Семья важнее.
Андрей в тот вечер купил торт. Сказал: «Ты молодец». Галина съела два куска и сказала, что торт приторный.
Летом стало чуть лучше — или она так говорила. «Давление выровнялось», «ночью спала хорошо», «доктор доволен». Я радовалась. Продолжала возить, продолжала звонить в поликлинику.
Осенью — снова хуже. Снова анализы. Снова очереди.
В декабре я попросила взять две недели за свой счёт — хотела отвезти её в санаторий, Андрей должен был работать. Начальник смотрел на меня странно, но подписал.
Две недели в Подмосковье. Галина жаловалась на еду, на соседку по комнате, на то, что в процедурном холодно. Я возила ей домашние котлеты в контейнере. Ездила через день.
Вернулись в январе. Я вышла на работу осунувшаяся. Коллега Лена спросила: «Ты вообще отдохнула?» Я сказала: «Ну как-то так».
— Слушай, — сказала Лена. — А может, ей не так плохо, как она говорит?
— Что ты, — ответила я. — Врачи же смотрели.
Лена пожала плечами и ушла пить кофе.
Я тогда не задумалась. Зря.
* * *
В то утро я поехала в аптеку одна.
Андрей уехал в восемь, Галина сказала что голова кружится, попросила привезти новый препарат — кардиолог якобы назначил. Я записала название, оделась, вышла.
В аптеке была очередь. Пока стояла — пришло сообщение от Андрея: «Как мама?» Я ответила: «Лежит, поехала за таблетками». Он прислал сердечко.
Вернулась раньше, чем ожидала — очередь рассосалась быстро.
В прихожей сняла сапоги, поставила пакет. Из коридора слышался голос Галины — ровный, не больной. Не тот, что за завтраком.
Дверь в её комнату была прикрыта. Я шагнула ближе.
— Андрюша, ну что ты, всё хорошо. Давление нормальное, сама мерила утром.
Я остановилась.
— Ну и что, что Марина возит. Ей не трудно, она же дома всё равно сидит по выходным. А мне не скучно и коммуналку платить не надо — ты же знаешь, сколько у меня за квартиру выходит.
Пакет с таблетками был в руке. Я не чувствовала руки.
— Главное — не переигрывай когда она рядом, я же говорю. Ну скажи что голова кружится, она и побежит. Она добрая, твоя Марина. Жалостливая.
Жалостливая.
Я смотрела на крючок у двери — там висел её бежевый халат. Я купила ей этот халат в ноябре. Сто восемьдесят рублей скидка была, я ещё обрадовалась.
В голове было тихо. Совсем тихо — как перед тем, как выключают свет.
Я не зашла в комнату.
Развернулась. Прошла на кухню. Поставила пакет с таблетками на стол — аккуратно, без звука.
Достала телефон. Написала Андрею.
Три слова.
Он не ответил сразу — был на совещании.
Я зашла в спальню. Достала сумку с верхней полки — ту, с которой езжу в командировки. Открыла шкаф.
Руки не дрожали. Это было странно — я ожидала, что будут дрожать.
Собиралась минут десять. Взяла документы, зарядку, два свитера. Зубную щётку.
В коридоре остановилась у зеркала. Посмотрела на себя. Сорок семь лет, усталые глаза, волосы убраны наспех. Два года.
Надела сапоги.
Вышла.
Дверь закрылась тихо — я проследила, чтобы не хлопнула.
* * *
Сестра живёт в Алтуфьево. Сорок минут на метро.
Я ехала и смотрела в чёрное окно тоннеля. Напротив сидела женщина с девочкой лет семи — девочка спала, привалившись к матери, мать смотрела в телефон. Я смотрела на них и думала ни о чём.
Вернее, думала об одном: интересно, сколько ещё раз я бы съездила в ту аптеку. Год? Два? До пенсии?
Сестра открыла дверь, увидела меня с сумкой и ничего не спросила. Поставила чайник, достала печенье. Мы сидели на её кухне — маленькой, с геранью на подоконнике и старым холодильником, который гудит по ночам.
— Останешься? — спросила она.
— Пока да, — сказала я.
Андрей позвонил через три часа. Я не взяла трубку. Потом написал: «Марина, объясни». Я не ответила. Три слова в записке были достаточным объяснением.
Я написала те три слова без злости. Без слёз. Просто написала то, что было правдой:
Я всё слышала.
Ночью я лежала на сестриной раскладушке и смотрела в потолок. За окном шумела Дмитровка — машины, чья-то музыка, потом тишина.
Я думала об Екатеринбурге. О том, какой могла быть та работа. О том, что Светлана Борисовна, наверное, давно взяла кого-то другого.
Обиды не было. Было что-то другое — как когда долго несёшь тяжёлое и наконец ставишь на землю. Руки ещё помнят вес, но уже не держат.
Утром я позвонила в кадровое агентство.
Первый раз за два года я позаботилась о себе.
А вы бы ушли молча — или всё-таки вошли в ту комнату и высказали всё?
❤️ Подписывайтесь — здесь честные истории без прикрас 💞
