Свекровь приходила каждый день. Я думала — помогает.
Она просто ждала, когда я сломаюсь
Артём орал уже сорок минут. Я ходила по комнате, качала его, пела что-то бессвязное — и чувствовала, как внутри меня кончается что-то важное. Не терпение. Что-то глубже.
Замужем я пять лет. Артём — первый и долгожданный. Я готовилась: читала книги, смотрела ролики, спрашивала врачей. Думала, справлюсь. Думала, любви хватит.
Но в три часа ночи, когда ребёнок не спит, а муж спит — любовь как-то не очень помогает. Зато свекровь помогала. Каждый день. Приходила с утра, уходила к вечеру. И каждый раз уносила с собой кусочек моей уверенности в том, что я нормальная мать.
Я долго не понимала, что происходит. А когда поняла — было уже поздно.
* * *
Сижу на кухне. За окном темнота, фонарь мигает через раз. Артёму семь месяцев, и он наконец уснул — час назад, после долгого укачивания. На столе стынет чай, который я налила ещё в десять вечера.
Денис спит. Он завтра на работу, это я понимаю. Я не сплю, это он тоже понимает — но как-то по-другому, что ли. Издалека.
Я думала, декрет — это отдых. Господи, как я ошибалась.
Валентина начала приходить на второй неделе после роддома. Сначала я была рада. Честно. Руки не держали ничего, голова варила через раз, а она приходила — уверенная, быстрая, знающая. Брала Артёма так, будто всю жизнь только и делала что держала младенцев. Ну, собственно, так оно и было — Дениса она растила одна, без чьей-либо помощи, и это она повторяла часто.
— Я справлялась, и ты справишься, — говорила она. — Просто слушай, что тебе говорят.
Я слушала.
Первое замечание было про укладывание. Артём тогда засыпал только на руках, я носила его часами. Валентина посмотрела минуты три и сказала:
— Ты неправильно держишь. Он у тебя голову не туда кладёт. Потом шея будет.
Я переложила. Артём заорал громче.
— Вот видишь. Нервничаешь — он чувствует.
Я не нервничала. До этой минуты не нервничала.
Второе замечание было про грудное кормление. Третье — про то, что я слишком тепло его одеваю. Четвёртое — что недостаточно тепло. Я перестала считать где-то на второй неделе её визитов.
Денис приходил с работы, Валентина рассказывала ему за ужином, что было за день. Не плохо рассказывала — просто информативно. «Артём плохо поел, Марина опять кормила не по времени». Денис кивал, смотрел в тарелку.
— Мам, ну она сама разберётся.
— Я помогаю.
Он не возражал. Я тоже.
Я думала — это временно. Привыкнет, успокоится, поймёт что я справляюсь. Не поняла.
В конце первого месяца она стала приходить раньше. К десяти утра, иногда к девяти. Я открывала дверь в халате, с кругами под глазами, с Артёмом на руках — и видела её взгляд. Не злой. Хуже — оценивающий.
— Ты сегодня выглядишь плохо.
— Он ночью не спал.
— Это потому что режим не выстроен. Я Дениса к трём месяцам уже укладывала в девять, и он спал до утра.
Я улыбалась. Что-то отвечала. Закрывала за ней дверь кухни и стояла там минуту, прижавшись спиной к холодильнику.
Артём сопел у меня на плече.
— Ничего, — шептала я ему. — Мы справимся.
Я тогда ещё верила в это.
* * *
Лена пришла в субботу, когда Валентины не было. Я открыла дверь и, кажется, просто выдохнула — первый раз за несколько дней.
Она вошла, посмотрела на меня, на кухню, на гору пелёнок на диване.
— Ты когда последний раз спала нормально?
— Не помню.
— Когда последний раз ела горячее?
Я подумала.
— Тоже не помню.
Лена поставила чайник, забрала Артёма, велела мне сесть. Я села. И почему-то чуть не заплакала — просто от того, что кто-то сказал «сядь» без привязки к тому, что я делаю что-то не так.
Мы сидели, пили чай, Артём дремал у неё на руках.
— Как свекровь? — спросила Лена.
— Помогает.
Она посмотрела на меня. Молча.
— Помогает, — повторила я. — Просто у неё свои методы.
— Марин. Ты слышишь себя?
Я услышала. Но ничего не ответила.
Той же ночью Артём снова не спал. Я качала его в темноте и думала о том, что сказала Валентина утром: что я держу его неправильно, что он поэтому срыгивает, что надо после кормления подержать вертикально не десять минут, а двадцать. Я держала двадцать. Он всё равно срыгнул.
Я думала: может, я правда что-то делаю не так.
Эта мысль появилась тихо. Почти незаметно. Но она появилась.
Прошло ещё две недели. Валентина приходила каждый день, иногда оставалась до восьми вечера. Я перестала возражать — не было сил. Она гуляла с Артёмом, пока я лежала пластом, она варила суп, пока я пыталась поспать час. Это была помощь. Настоящая, практическая.
Но каждая помощь сопровождалась комментарием.
— Ты слишком долго его кормишь, у него потом живот болит.
— Почему ты кладёшь его на левый бок? Надо на правый.
— Он плачет, потому что ты нервная. Дети чувствуют.
И самое страшное — я начала прислушиваться. По-настоящему. Стала сомневаться в каждом движении. Беру его на руки — думаю: правильно ли держу? Укладываю — считаю: достаточно ли долго качала? Кормлю — смотрю на часы.
Материнство превратилось в экзамен, который я каждый день сдавала и каждый день заваливала.
Однажды вечером, когда Валентина ушла, я сказала Денису:
— Поговори с ней.
Он поднял взгляд от телефона.
— О чём?
— О том, что мне тяжело. Что её замечания… что мне нужна поддержка, а не разбор полётов каждый день.
Он помолчал.
— Мам просто хочет помочь.
— Я знаю. Но мне от этой помощи не легче.
— Марин, ну она же правда знает. Она меня вырастила одна, без ничего. Может, стоит прислушаться?
Я посмотрела на него.
Он снова уткнулся в телефон.
И вот тут я совершила главную ошибку. Самую глупую из возможных. Вместо того чтобы настоять — я отступила. Решила: раз уж она знает лучше, пусть приходит и показывает. Пусть учит. Я буду смотреть и запоминать.
На следующий день сказала Валентине:
— Вы приходите когда хотите. Я рада помощи.
Она улыбнулась. Тепло так, искренне.
— Вот и хорошо. Я же не враг тебе.
Я думала, что нашла решение. Что мир лучше войны. Что со временем она убедится — я справляюсь, всё наладится.
Я думала много чего.
* * *
Артём заболел в начале декабря. Температура поднялась ночью — тридцать восемь и два. Я не спала, меряла каждые полчаса, давала жаропонижающее, звонила на горячую линию педиатра. К утру стало чуть лучше, но кашель остался.
Денис вызвал маму раньше, чем вызвал врача.
Я заметила это. Ничего не сказала.
Валентина приехала к девяти. Вошла, сразу взяла Артёма, потрогала лоб, покачала головой.
— Застудила.
— Он был одет по погоде.
— Значит, недостаточно по погоде.
Я промолчала. Стиснула зубы и промолчала.
Педиатр принял нас в тот же день. Маленький кабинет, стол с бумагами, молодая женщина-врач, усталая, но внимательная. Я держала Артёма, отвечала на вопросы. Валентина сидела рядом на стуле.
Врач осматривала Артёма, спрашивала — я отвечала. Когда кашель начался, как давно температура, чем кормлю, как сплю.
И тут Валентина наклонилась вперёд.
— Она его перекармливает грудью, — сказала она врачу, спокойно, по-деловому, будто меня в кабинете не было. — Я говорю ей давно. И на прогулках кутает, а потом раскрывает — вот он и простывает. Режима нет никакого.
Врач подняла взгляд. Посмотрела на Валентину. Потом на меня.
Я сидела.
Улыбалась.
Кивала.
Почему я кивала — не знаю до сих пор. Что-то автоматическое. Привычка за несколько месяцев выработалась: Валентина говорит — ты киваешь.
Денис смотрел в пол.
Врач что-то написала в карточке, сказала, что это обычная ОРВИ, ничего серьёзного, выписала капли. Мы вышли в коридор.
Валентина была довольна. Именно это слово — довольна. Шла и говорила что-то про то, что хорошо, что сказала врачу, что та теперь будет знать.
Я остановилась у окна.
— Валентина Сергеевна.
Она обернулась.
— Я прошу вас больше не говорить за меня. Ни врачу, ни кому другому.
Она смотрела на меня секунду. Потом — на Дениса.
Денис вздохнул.
— Марин, мама просто…
— Я не тебя спрашиваю.
Тишина в коридоре. Пластиковые стулья, запах хлорки, где-то плачет чужой ребёнок.
Валентина выпрямилась.
— Я хочу, чтобы мой внук был здоров. Это преступление?
— Нет, — сказала я. — Но это мой сын.
— Знаю, что твой. Поэтому и беспокоюсь.
Она сказала это так — тихо, устало, почти обиженно, — что я на секунду почувствовала себя виноватой. Снова. Опять эта проклятая привычка.
Денис взял Артёма у меня из рук.
— Поехали домой. Хватит тут устраивать.
Я. Устраивать.
Дома я ушла в ванную, закрылась, включила воду. Сидела на краю ванны и смотрела в стену. Артём был с Денисом. Валентина гремела на кухне посудой.
Всё было как обычно. Как всегда. Как будто ничего не произошло.
Ночью я не спала. Лежала и думала. Прокручивала кабинет педиатра — её голос, Денисов взгляд в пол, свои кивки.
Я думала: как я дошла до того, что киваю, когда меня унижают при враче?
Я думала: когда это началось?
Я думала: это вообще когда-нибудь закончится?
И впервые за семь месяцев я ответила себе честно. Нет. Само — не закончится.
* * *
Я ушла в феврале. Артёму было девять месяцев.
Не хлопала дверью. Не кричала. Собрала две сумки — детские вещи, документы, своё самое необходимое — и вызвала такси к маме. Денис стоял в коридоре и смотрел, как я застёгиваю молнию на сумке.
— Марин. Ты серьёзно?
— Да.
— Из-за мамы?
Я подняла взгляд.
— Из-за тебя.
Он не нашёлся что ответить. Я и не ждала.
Артём спал в переноске. Я подхватила сумки, открыла дверь. На лестничной клетке пахло соседским борщом и сыростью. Пять этажей вниз я шла и думала только об одном: не упасть с сумками, не разбудить ребёнка.
О большем думать не могла.
Прошло полгода.
Живу у мамы. Две комнаты, тесновато, но она не лезет. Спрашивает — помочь? Я говорю — да или нет. Она принимает оба ответа. Я не понимала раньше, насколько это важно — когда человек принимает твоё «нет».
Развод оформили в апреле. Быстро, без суда, делить особо нечего было. Артём со мной. Денис забирает его по субботам — приезжает, молчит, возвращает к вечеру. Иногда пишет: «Как он?» Я отвечаю. Без лишнего.
Валентина один раз позвонила. Сказала, что я разрушила семью. Что Денис страдает. Что Артём вырастет без отца — и это на моей совести.
Я выслушала.
Нажала отбой.
Больше она не звонила.
Артёму сейчас год и три месяца. Ходит — вернее, падает и встаёт, падает и встаёт. Смеётся громко, на всю комнату. Я смотрю на него и думаю: вот оно. Вот ради чего.
Но иногда — ночью, когда он уснул и я сижу на кухне с чаем — накатывает другое.
Я беру его на руки и думаю: правильно держу?
Укладываю — и считаю минуты.
Кормлю — и смотрю на часы.
Это до сих пор со мной. Рефлекс, который она выработала за несколько месяцев. Недоверие к собственным рукам.
Я думала, что уйду — и отпустит. Не отпустило.
Я думала, что главное — защитить ребёнка. Защитила. Но себя — не успела.
Лена говорит: пройдёт. Надо время. Я киваю.
Может, она права.
Только время идёт, а я всё ещё иногда слышу её голос. Тихий, уверенный, без злобы — что делает его почему-то страшнее.
Ты неправильно держишь. Он у тебя голову не туда кладёт. Ты нервная — он чувствует.
Я держу Артёма. Смотрю на него.
Он тянет меня за волосы и смеётся.
И я думаю: он живой, здоровый, весёлый. Значит, что-то я делала правильно. Значит, руки у меня не такие уж плохие.
Я думаю так.
Стараюсь верить.
Семья распалась. Муж остался с мамой — в прямом и переносном смысле. Я осталась с сыном и с тихим голосом в голове, который до сих пор считает мои ошибки.
Говорят, время лечит.
Может быть.
Но некоторые раны заживают со шрамом.
* * *
А вы бы вытерпели? Или ушли раньше — пока ещё не начали сомневаться в себе?
Если узнали себя или подругу — поставьте лайк. Таких историй много. Об этом надо говорить.
