Я попросила её уехать. При детях, за ужином — некрасиво, знаю. Но восемь месяцев я молчала. Восемь месяцев готовила завтраки на чужую женщину, уступила ей свой кабинет, перестала приглашать подруг, потому что неловко. А муж говорил: «Ещё немного.»
Это «немного» длилось восемь месяцев.
Замужем я двадцать четыре года. Мы с Андреем познакомились в институте, поженились рано, вместе тянули квартиру, кредиты, детей. Я думала, что знаю его. Думала, что мы — одна команда. Что если мне плохо, он это увидит.
А потом его мать приехала на пару дней. И я поняла, что ошибалась насчёт многого.
Сейчас ночь. За стеной работает телевизор. Андрей спит рядом. А я лежу и не понимаю — как стала чужой в собственном доме.
* * *
ЧАСТЬ 1
В семь утра на кухне уже горел свет и пахло варёной картошкой.
Я остановилась в дверях. Валентина стояла у плиты в своём голубом халате, помешивала что-то в кастрюле и рассказывала Косте про давление. Костя сидел за столом в наушниках — один в ухе, второй болтался — и кивал, глядя в телефон. Увидел меня, чуть приподнял брови: мол, доброе утро.
— Маришенька, — сказала Валентина, не оборачиваясь, — я картошечки поставила, вы же утром не едите, я знаю, но Костенька хочет.
Я хочу кофе. Просто кофе. Молча.
Прошла к чайнику. На моей конфорке стояла кастрюля. На второй — ещё одна. Я поставила чайник на третью, нашла кружку в самом дальнем углу — мои кружки теперь почему-то оказывались в дальнем углу — и встала у окна.
За окном было серо. Февраль.
Я думала, что это временно. Думала с июня.
В июне Андрей позвонил мне на работу и сказал: мама сделала операцию на колено, одна не справится, лестница у неё крутая, давай она поживёт недельки две. Я сказала — конечно. Я и правда так думала. Свекровь я не любила, но и не ненавидела. Пожилая женщина, одна в Самаре, раз в год приезжает. Две недели — не конец света.
Две недели прошли.
Потом Валентина сказала, что коленка ещё побаливает. Андрей попросил ещё немного. Я кивнула. Потом был август, потом сентябрь — Костя пошёл на второй курс, всё завертелось, и как-то незаметно стало понятно, что Валентина просто живёт с нами. Не временно. Просто живёт.
Мой кабинет она заняла в июле. Там был диван — «ей так удобнее, Марин, ты же понимаешь». Теперь на полке стояли её таблетки, баночки с кремом и клубок шерсти с торчащими спицами. Мой ноутбук переехал в спальню. По вечерам я работала там, согнувшись над тумбочкой, потому что нормального стола нет.
— Маришенька, ты завтракать не будешь? — спросила Валентина.
— Нет, спасибо.
Я взяла кофе и пошла в спальню одеваться. В коридоре на вешалке висело её пальто, её шарф, её сумка — большая, хозяйственная. Моя куртка оказалась сдвинута в угол.
Я думала — подождёт. Устроится, отдохнёт, соберётся. Пожилой человек, куда торопить.
Восемь месяцев я так думала.
* * *
ЧАСТЬ 2
В октябре я решила поговорить с Андреем.
Выбрала вечер, когда Валентина ушла к телевизору и закрыла дверь. Костя сидел у себя. Я зашла на кухню, где Андрей пил чай и листал что-то в телефоне, и сказала:
— Андрей, нам надо поговорить о маме.
Он поднял глаза.
— Что такое?
— Восемь месяцев уже. — Я говорила ровно, заранее. — Она здорова, колено зажило. Может, ей пора домой?
Он помолчал. Поставил кружку.
— Марин, ну куда она поедет. Зима скоро, она одна там. Ты же понимаешь.
— Я понимаю. Но у нас трёхкомнатная квартира, Андрей. У меня нет кабинета. Я работаю на тумбочке.
— Ну купим тебе нормальный стол.
Я посмотрела на него. Он смотрел в телефон.
— Дело не в столе.
— А в чём?
Я не ответила. Потому что правильного ответа не нашлось. В чём дело — объяснять час, а он не поймёт. Или не захочет понять. Я думала — он увидит. Думала, что двадцать четыре года вместе — это достаточно, чтобы увидеть.
Он не видел.
Я ушла в спальню. И решила — буду держаться тихо. Не скандалить, не требовать. Просто стану чуть холоднее. Чтобы почувствовал сам.
Это была ошибка.
Я перестала заходить на кухню, пока там Валентина. Перестала участвовать в общих разговорах за ужином. Когда она рассказывала про соседей в Самаре или про сериал, который смотрит, я вставала и уходила. Не грубо — просто вставала.
Валентина замечала. Поначалу пыталась: «Маришенька, куда ты, посиди.» Потом перестала звать.
Андрей тоже замечал. Но говорил не со мной — говорил с матерью. Вечерами они сидели на кухне вдвоём, тихо, я слышала через стену — смеялись иногда. Когда я выходила за водой, разговор затихал.
Я думала — пусть. Пусть видит, что я на пределе.
Он видел другое. Он видел, что я веду себя плохо с его матерью. Я это поняла в ноябре, когда он сказал мне впервые за долгое время что-то личное:
— Мама говорит, ты на неё дуешься.
— Я не дуюсь, — ответила я.
— Она расстраивается.
Я стиснула зубы.
— Андрей, я устала. Восемь месяцев — это много.
— Она же не вечно. Ещё чуть-чуть.
Он ушёл в гостиную. К ней.
Я вышла на лестничную площадку. Постояла. Достала из кармана зажигалку — она лежит там с сентября, хотя я три года как бросила. Так и не закурила. Просто стояла у окна, смотрела на парковку внизу.
Ком в горле не давал дышать.
Я думала — может, правда чуть-чуть. Может, это я что-то не так делаю. Может, надо проще.
А в это время в моей квартире, за моим столом, на моём диване сидела другая женщина. И мой муж был рядом с ней.
* * *
ЧАСТЬ 3
Алёна приехала в пятницу вечером.
Дочь появляется раз в две-три недели — живёт в Москве, у неё своя жизнь, своя квартира со съёмщицей, работа в рекламном агентстве. Я всегда рада её видеть. В тот вечер — особенно. Думала, хоть поговорю по-человечески.
Она вошла, обнялась с Костей, зашла на кухню, расцеловалась с Валентиной. Валентина засуетилась — достала пирог, который пекла с утра. Алёна сказала: «Ой, бабуль, как вкусно пахнет!» И я увидела, как Валентина расцвела.
Я подумала: она умеет быть хорошей. Когда хочет — умеет.
За ужином сначала было тихо и почти нормально. Андрей рассказывал что-то про работу. Костя ел молча. Алёна расспрашивала Валентину про самарских знакомых. Я накладывала, убирала, подливала.
Я думала — может, обойдётся. Может, сегодня нормально.
Не обошлось.
Валентина сказала — между делом, не со зла, я это понимаю даже сейчас:
— У нас в Самаре картошку не так жарят. Мы с маслицем, и крышкой накрываем. В нашем доме всегда так было.
В нашем доме.
Я отложила вилку.
— Это не ваш дом, Валентина Петровна.
Тишина упала сразу. Алёна подняла глаза. Костя перестал жевать. Андрей медленно поставил стакан.
— Марина, — сказал он тихо.
— Нет. — Голос у меня не дрожал, я удивилась сама себе. — Восемь месяцев я молчала. Восемь месяцев. Уступила комнату, уступила кухню, хожу на цыпочках в собственной квартире. Хватит.
Валентина смотрела на меня. В глазах появились слёзы — быстро, я даже не успела заметить, когда. Она умела это делать.
— Маришенька, я же не специально…
— Либо вы уезжаете, — сказала я ровно, — либо я.
Алёна охнула тихо. Костя смотрел в тарелку.
Андрей встал.
— Марина, не надо так. — Он говорил тихо, как с больной. — Давай выйдем, поговорим.
— Мне не нужно выходить. Мне нужен ответ.
Он посмотрел на мать. Потом на меня. В этом взгляде всё было — я поняла сразу, хотя не хотела понимать.
— Мама, не плачь, — сказал он. — Марина просто устала.
Просто устала.
Я встала из-за стола и пошла в спальню. Закрыла дверь. Легла на кровать прямо в одежде и уставилась в потолок.
За стеной слышала голоса — тихие, успокаивающие. Андрей говорил с матерью. Потом пришла Алёна, постучала:
— Мам. Мам, ты как?
— Нормально. Иди к ним.
— Мам…
— Алёна. Иди.
Она ушла.
Я лежала и ждала, что придёт Андрей. Что сядет рядом, возьмёт за руку. Скажет хоть что-нибудь.
Он не пришёл.
В одиннадцать ночи я слышала, как он прошёл мимо двери — в ванную, обратно. Лёг рядом тихо, не разбудив. Или думал, что я сплю. Через десять минут дышал ровно.
Я не спала.
За стеной работал телевизор — тихо, чтобы не мешать. Мелодия какого-то сериала.
* * *
ЧАСТЬ 4
Прошло две недели.
Валентина не уехала. Андрей не заговорил. Мы с ним виделись утром на кухне — он наливал кофе, я убирала свою кружку в дальний угол сама, уже привычно. Говорили про Костю, про счёт за коммуналку, про то, что надо вызвать сантехника. Нормально. Как соседи.
На третий день после ужина позвонила Алёна.
— Мам, ты как?
— Нормально.
— Мам. — Пауза. — Ну ты понимаешь, да? Бабушка старенькая. Она же не специально тогда.
— Я знаю, что не специально.
— Ну и зачем так было.
Я помолчала.
— Алёна, ты на чьей стороне?
— Мам, я ни на чьей. Я просто…
— Всё, хорошо. Не переживай.
Я положила трубку. Костя в тот вечер тоже зашёл ко мне — постоял в дверях, сказал: «Мам, ну не грузись.» И ушёл.
Не грузись.
Я сидела на кровати и думала — вот оно. Вот что я получила. Восемь месяцев молчала, терпела, уступала. А в итоге я — та, кто устроил скандал. Я — та, кто обидел бабушку. Я — та, кому надо не грузиться.
А Валентина — жертва. Пожилая, больная, расстроенная.
Андрей в те дни был подчёркнуто вежлив. Не злился, не спорил — просто держал дистанцию. Заходил в спальню поздно, вставал рано. Однажды я попробовала — вечером, когда легли:
— Андрей. Нам надо поговорить нормально.
— Давай завтра, я устал.
Завтра не случилось. Ни на следующий день, ни через неделю.
Я поняла: он не придёт к этому разговору. Он будет ждать, пока я «успокоюсь» и всё само рассосётся. Так же, как рассосалась бы свекровь — если бы ждать вечно.
Однажды ночью я встала, вышла на кухню. Налила воды. Постояла у окна — внизу светился фонарь, парковка, чья-то машина с незакрытой дверью. В квартире было тихо. Только из-за двери гостиной — слабо, едва слышно — работал телевизор.
Она смотрела телевизор в час ночи.
В моей гостиной.
Я стояла и думала — а когда это стало нормой? Когда я перестала замечать? Когда перестала бороться — или когда начала бороться не так?
Я думала об этом долго. О том, что надо было говорить в июле, а не в феврале. Что надо было говорить вслух, а не молчать месяцами. Что ультиматум за столом при детях — это не разговор, это взрыв. И взрыв этот я копила сама. Складывала по кирпичику — обиды, усталость, одиночество в собственном доме. И когда рвануло — виноватой оказалась я.
Не Валентина, которая приехала на пару дней и осталась на восемь месяцев.
Я.
Я вернулась в спальню. Легла. Андрей спал — ровно, спокойно, как человек с чистой совестью.
За стеной всё ещё работал телевизор.
Я думала, что мы — одна команда. Двадцать четыре года. Двое детей. Всё вместе.
Оказалось, у него другая команда. Просто я не знала.
И самое страшное не то, что свекровь до сих пор здесь.
Самое страшное — что я так и не поняла, когда он перестал быть на моей стороне. И было ли это вообще.
