Она позвонила в скорую в четверг утром. Сказала, что невестка ведёт себя неадекватно, кричит, бьёт посуду, представляет угрозу для ребёнка. Пока я стояла на кухне с чашкой кофе и смотрела в окно на мокрый асфальт, она уже набрала 112.
Я узнала об этом от фельдшера. Молодой парень, лет двадцати пяти, смотрел на меня с каким-то растерянным сочувствием. Спросил тихо: «Вы в порядке?» Я сказала — да. Он кивнул и добавил: «Вызов поступил от пожилой женщины. Она сказала, что вы опасны». Я долго не могла ответить.
Людмила Ивановна жила в соседней комнате уже два года. Сначала это казалось временным — у неё болело колено, нужна была помощь после операции. Мой муж Андрей сказал: три месяца, не больше. Прошло два года. Колено давно зажило.
Я терпела. Ради Андрея. Ради сына Кирюши, которому было семь и который очень любил бабушку. Я думала — это семья, так бывает, притрёмся. Не притёрлись.
Она переставляла мои вещи. Выбрасывала мою еду из холодильника. Говорила Кирюше, что мамины котлеты невкусные, а вот бабушкины — другое дело. Мелочи. По отдельности — смешно. Вместе — невозможно дышать.
Но скорую — этого я не ожидала.
Фельдшер уехал через десять минут. Составил протокол — «вызов необоснован». Людмила Ивановна сидела в своей комнате, и когда я прошла мимо, дверь была приоткрыта. Она не вышла. Только чуть слышно включила телевизор.
Андрей вернулся с работы в семь вечера. Я сидела на кухне. Молчала.
Он спросил: «Что случилось?»
Я ответила. Смотрела, как меняется его лицо. Ждала — ну всё, сейчас он скажет маме всё что нужно. Я думала: вот оно, вот теперь точно что-то изменится.
Не изменилось.
* * *
Мы переехали в эту квартиру пять лет назад. Трёшка на Бутово, девятый этаж, вид на лесопарк. Андрей взял ипотеку — большую, тяжёлую, на двадцать лет. Платили вдвоём.
Я работала бухгалтером в строительной компании. Вставала в шесть, возвращалась в семь. Кирюшу до школы отводил Андрей, забирала я или Людмила Ивановна — когда она ещё не жила у нас, а только приезжала на выходные.
Тогда с ней было проще. Приехала — уехала. Привезла пирогов, поиграла с внуком, поворчала немного на беспорядок — и домой. Я даже скучала иногда, если честно.
Потом было колено. Операция в январе, реабилитация, боль. Андрей сказал: мама одна, ей нужна помощь. Я согласилась. Мы разложили диван в маленькой комнате, повесили новые шторы. Я купила ей удобные тапочки с нескользящей подошвой.
Три месяца прошли. Людмила Ивановна не уехала.
Я спросила Андрея — осторожно, без давления. Он сказал: ну куда она одна, там же лестница крутая, она упадёт. Я напомнила про лифт в её доме. Он сказал: лифт старый, ненадёжный. Я замолчала.
* * *
Людмила Ивановна вставала раньше всех. В половине шестого на кухне уже шумел чайник, скрипел табурет. Я лежала и слушала, как она ходит по квартире в своих тапочках — шорх-шорх-шорх.
Однажды я вышла на кухню в шесть утра и увидела, что она разбирает мой шкафчик над плитой. Доставала банки, смотрела на этикетки, ставила обратно.
— Людмила Ивановна, что вы делаете?
Она обернулась спокойно, без тени смущения.
— Проверяю. У тебя тут просроченная гречка стоит, я ещё на прошлой неделе заметила.
— Я сама разберусь.
— Ну разбирайся, — она пожала плечами. — Только Кирюше не давай.
Я взяла кофе и ушла в комнату. Руки были холодные.
Это был не единственный разговор. Их было много — таких, коротких, будничных, каждый из которых как будто ничего не значил. Она говорила Кирюше: «Мама устала, не мешай». Говорила Андрею: «Ирочка опять не ела, я предлагала суп». Ира — это я. Никто меня так не называл. Я — Ирина.
— Вы могли бы меня называть по имени? — сказала я однажды.
— Как это?
— Ирина. Не Ирочка.
Людмила Ивановна посмотрела на меня с тихим удивлением, словно я сказала что-то странное.
— Ирочка — это ласково.
— Мне не нравится.
— Ну и ну, — она покачала головой. — Невестки нынче пошли.
Я ушла. Она продолжила смотреть телевизор.
Андрею я рассказывала. Поначалу — каждый раз. Он слушал, кивал, говорил: ну мама такая, ты же знаешь, не обращай внимания. Я переставала рассказывать. Он не замечал.
Был март. Я пришла домой после работы — Кирюша уже спал, было почти девять. На кухне сидела Людмила Ивановна и говорила по телефону. Я зашла тихо, она не услышала.
— …нет, Валь, ну что ты. Андрюша хороший муж, заботливый. Просто жена у него — ну, сама понимаешь. Холодная. Готовит так себе. Кирюша при ней вечно грустный какой-то.
Я стояла у двери. Не двигалась.
— Да нет, я ничего не говорю, она не плохая. Просто не его человек. Он заслуживает лучшего.
Людмила Ивановна обернулась. Увидела меня. На секунду — тишина.
— Валь, перезвоню, — сказала она. И положила телефон на стол.
Мы смотрели друг на друга. Я думала — сейчас она скажет что-то. Извинится. Объяснит.
— Ужинать будешь? — спросила она. — Я борщ сварила.
* * *
Андрею я рассказала в ту же ночь. Он лежал на спине, смотрел в потолок. Я говорила — тихо, чтобы не разбудить Кирюшу за стенкой. Рассказала слово в слово.
— Ну, она не думала, что ты войдёшь.
— Это важно? — я приподнялась на локте.
— Ира, она старый человек. Она просто разговаривала с подругой.
— Она сказала, что я не его человек. Что ты заслуживаешь лучшего.
Он молчал.
— Андрей.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — он повернулся ко мне. — Чтобы я на мать накричал?
— Поговори с ней.
— Я поговорю.
Он не поговорил. Прошло три дня. Людмила Ивановна вела себя как обычно — шорх-шорх тапочками, борщи, телевизор до одиннадцати. Я ходила мимо с каменным лицом.
В четверг утром Андрей уехал на работу рано. Кирюша ушёл в школу. Я осталась дома — у меня был выходной, плановый. Сидела на кухне с кофе. За окном шёл дождь, мокрый апрель, лужи на асфальте. Пахло сыростью — форточка была приоткрыта.
Потом в коридоре зашумело. Голос Людмилы Ивановны — она говорила по телефону, но уже громче, чем обычно.
— Да, да. Бьёт посуду, кричит. Я боюсь за ребёнка.
Я замерла.
— Адрес? Улица Ратная, семнадцать, квартира сорок четыре. Девятый этаж.
Кофе в чашке был горячий. Я смотрела на него. Думала почему-то про чашку — она была со щербатым краем, я всё хотела выбросить и не выбрасывала. Купила её в ИКЕА ещё до Кирюши. Семь лет назад.
Семь лет.
Через двадцать минут позвонили в дверь.
Фельдшер был молодой. Напарница — женщина лет сорока, смотрела устало. Они вошли, огляделись. На кухне чисто. Посуда целая. Я стояла у холодильника в домашних брюках и футболке.
— Вы Ирина? — спросил фельдшер.
— Да.
— Поступил вызов. Жалоба на неадекватное поведение.
— Я знаю. Я слышала, как звонили.
Он помолчал. Посмотрел на напарницу. Та чуть заметно качнула головой.
— Вы в порядке?
— Да, — сказала я. — Абсолютно.
Людмила Ивановна вышла из комнаты. Встала в дверях, прижала руки к груди.
— Вот, видите? Теперь притворяется спокойной. А до этого кричала.
Фельдшер посмотрел на неё. Потом на меня.
— У вас есть ушибы? Вы принимаете что-нибудь?
— Нет, — сказала я.
Они пробыли ещё минут десять. Составили протокол. Уходя, фельдшер задержался у двери — буквально секунду — и сказал тихо: «Держитесь».
Дверь закрылась.
Людмила Ивановна стояла в коридоре. Смотрела на меня.
— Ну вот, — сказала она. — Убедилась?
— В чём? — я спросила очень спокойно.
— Что нервы у тебя ни к чёрту.
Я ушла в комнату.
Закрыла дверь.
Достала телефон.
* * *
Я позвонила Андрею. Он ответил сразу — значит, не на совещании.
— Твоя мать вызвала скорую, — сказала я. — Сообщила, что я неадекватна и опасна для Кирюши.
Тишина.
— Андрей, я жду.
— Ира, она просто…
— Нет, — я перебила. — Не «просто». Она вызвала скорую. В дом, где живёт мой сын. Сказала незнакомым людям, что я опасна. Это не «просто».
Он молчал долго.
— Что ты хочешь?
— Чтобы она уехала. Сегодня.
— Ира…
— Сегодня, Андрей.
Он приехал в обед. Разговаривал с матерью за закрытой дверью. Я сидела на кухне и слышала голоса — её высокий, его низкий. Слов не разбирала. Не хотела.
Людмила Ивановна собрала вещи к трём часам. Вышла с чемоданом в коридор — аккуратным, не большим. Надела пальто. Посмотрела на меня.
— Ты ещё пожалеешь, — сказала она тихо.
Я не ответила.
Андрей отвёз её на такси. Вернулся через час. Ужин мы ели молча. Кирюша спрашивал: «А бабушка скоро приедет?» Андрей говорил: «Скоро». Я молчала.
Ночью он сказал:
— Ты могла бы не так жёстко.
Я подумала. Посмотрела в потолок.
— Нет, — ответила я. — Не могла.
Я не знаю, что будет дальше. Может, он не простит. Может, она позвонит и они помирятся без меня. Может, Кирюша вырастет и скажет: мама, зачем ты выгнала бабушку?
Я думала, что семья — это когда терпишь. Что любовь — это молчать и улыбаться. Что если уступаешь — значит, всё в порядке.
Оказалось — нет.
Чашку со щербатым краем я в тот день всё-таки выбросила.
А вы бы поступили так же — или дали бы ещё один шанс? Может, она всё-таки просто боялась потерять сына?
