Три года. Пара дней.
Людмила Фёдоровна приехала в пятницу с двумя сумками. Сказала — на выходные, помочь с ремонтом. В воскресенье вечером сумки так и стояли в прихожей нераспакованные. Я ждала. В понедельник утром она накрыла на стол — как у себя дома.
Это было три года назад.
Я ждала, что Максим скажет ей. Мягко, но скажет. Намекнёт. Обозначит. Он умел говорить с мамой — или мне так казалось. Я думала, что он на моей стороне. Что мы — семья. Что он понимает.
Но он молчал. Каждый раз молчал.
А я варила на троих. Убирала за троими. Просыпалась под звук её телевизора в соседней комнате в половине седьмого. Ложилась — под него же. Три года я засыпала под чужой телевизор в собственной квартире.
Потом я перестала называть её собственной.
Люди спрашивают: почему ты терпела? Я сама теперь спрашиваю. Наверное, думала — это временно. Наверное, боялась скандала. Наверное, любила мужа достаточно, чтобы молчать. Недостаточно, как оказалось — чтобы остаться.
Та пятница три года назад стоила мне брака.
Или брак стоил мне трёх лет жизни. Не знаю, как правильно.
* * *
Мы жили на Кировской, в двушке на четвёртом этаже. Сорок восемь метров. Маленькая кухня, где двум людям уже тесно. Три человека — это был цирк.
Людмила Фёдоровна заняла комнату, которую мы с Максимом называли гостиной. Диван там был раскладным, она это быстро выяснила. «Мне много не надо», — сказала она и поставила на полку свою икону.
Я работала в бухгалтерии, уходила в восемь. Возвращалась в шесть. Свекровь была дома всегда — она на пенсии, ей торопиться некуда. К моему приходу она успевала перемыть посуду так, как считала правильным, переставить что-нибудь в шкафу и сообщить мне, что я неправильно храню полотенца.
— Их надо складывать пополам, а не в рулон, — говорила она тоном человека, открывшего закон природы.
Я складывала пополам. Это было проще, чем объяснять.
Максим приходил в восемь. Ужинал. Включал телевизор. Смотрел с мамой сериал. Я мыла посуду. Потом мы ложились спать. Он засыпал быстро. Я лежала и слушала, как за стеной она кашляет — негромко, по-старушечьи, — и думала: это моя квартира. Мы брали ипотеку. Я плачу за неё половину.
* * *
Первые полгода я молчала. Потом начала говорить с Максимом. Тихо, в спальне, закрыв дверь.
— Максим. Нам нужно поговорить о маме.
— А что не так? — Он не оторвался от телефона.
— Она живёт у нас три месяца.
— Ну и что? Ей одной тяжело. Ты же понимаешь.
— Я понимаю. Но у нас нет места. Мы не можем жить втроём на сорока восьми метрах всю жизнь.
Он положил телефон. Посмотрел на меня.
— Что ты предлагаешь? Выгнать её?
— Не выгнать. Поговорить. Помочь ей найти другой вариант. Можно снять ей комнату рядом — мы помогали бы финансово.
— На какие деньги, Ира? У нас ипотека.
— Тогда пусть она платит за коммуналку хотя бы. Или за продукты частично.
Он встал. Лёг на свою сторону кровати. Повернулся к стене.
— Я не буду у мамы просить деньги. Это неприлично.
Я сидела и смотрела на его спину. Думала: а просить меня молчать три месяца — это прилично?
Через неделю я попробовала снова. Мы опять лежали перед сном. За стеной бубнил её телевизор — она смотрела до полуночи.
— Максим. Я не сплю нормально уже два месяца. Она включает телевизор в шесть утра.
— Она всю жизнь так живёт, Ир. Она не изменится.
— Значит, должна измениться я?
Молчание.
— Купи беруши, — сказал он наконец.
Беруши. Я купила беруши. Носила их три недели. Потом выбросила. Не потому что помогало — а потому что было стыдно. Стыдно носить беруши в собственной квартире.
Однажды я вернулась домой раньше обычного. Людмила Фёдоровна разговаривала по телефону на кухне — громко, она всегда говорила громко. Я разулась в прихожей. Слышно было каждое слово.
— …Ириша ничего не готовит нормально. Всё из пакетиков. Я уж сама стараюсь. А то Максимка бы совсем исхудал.
Я стояла в носках посреди прихожей. Смотрела на её тапочки у вешалки — большие, мягкие, с помпонами. Они стояли тут уже три года. Её тапочки на моей полке для обуви.
— Нет, она не злая. Просто городская. Не умеет. Я не в обиде.
Я не умею. Я. После десяти лет работы, ипотеки, двух выходных в месяц, когда я готовила на неделю вперёд — я не умею.
* * *
Это случилось в обычный четверг. Ничем не примечательный октябрьский четверг.
Я пришла домой — пахло жареной рыбой. Людмила Фёдоровна жарила минтай. Я не люблю запах жареного минтая. За три года она это так и не узнала — или не захотела знать.
Максим был уже дома. Сидел за кухонным столом с матерью. Они разговаривали — тихо, не слышно было что. Я сняла куртку в прихожей. Повесила. Пошла на кухню.
Они замолчали, когда я вошла.
— Что случилось? — спросила я.
Людмила Фёдоровна смотрела в тарелку.
Максим кашлянул.
— Ира. Тут такое дело. Мы с мамой поговорили.
— О чём?
— Ну… мама хочет остаться. Совсем. Насовсем. У нас.
Я держала в руках кружку. Фарфоровую, белую, с синим цветочком — я купила её в ИКЕА пять лет назад, ещё до свекрови, до всего этого. Держала и думала почему-то об этой кружке. Что она пережила пять лет. Что я мою её каждый день.
За окном шёл дождь. Осенний, мелкий. Машины внизу ехали с включёнными фарами. Я смотрела на них.
— Ира?
— Я слышу.
Больше я ничего не сказала. Поставила кружку. Вышла из кухни. Зашла в спальню. Закрыла дверь — тихо, без хлопка.
Села на кровать.
Я думала: значит, они решили. Вдвоём. Без меня. В моей квартире.
Просидела там, наверное, час. Может, полтора. За стеной они поели рыбу. Позвенела посуда — она мыла. Потом включился телевизор.
Я встала. Достала из-под кровати чемодан — большой, синий, он там лежал с последнего отпуска. Начала складывать. Методично. Сначала документы. Потом одежда. Потом зарядки, косметика.
Максим заглянул через час.
— Ира. Что ты делаешь?
— Собираюсь.
— Куда?
— К маме.
Он помолчал. Я продолжала складывать.
— Ира. Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Из-за мамы?! — В его голосе было искреннее удивление. Настоящее. Он правда не понимал.
Я обернулась. Посмотрела на него. На этого человека, с которым прожила одиннадцать лет.
— Не из-за мамы. Из-за тебя.
* * *
Я уехала в ту ночь. Мама открыла дверь, посмотрела на чемодан, ни о чём не спросила. Только сказала: «Иди умойся». И пошла ставить чайник.
Максим звонил три раза. Я взяла трубку один раз.
— Ты правда уйдёшь из-за этого?
— Я ушла уже.
— Она же мать. Мать, Ира.
— Я знаю.
— И что теперь?
— Не знаю, Максим. Ты что-нибудь решишь — скажи.
Он не сказал ничего. Больше не звонил.
Прошло семь месяцев. Мы оформили развод в феврале. Квартиру делили через суд — долго, тяжело. Максим остался с мамой там, в нашей двушке на Кировской. Ипотека теперь его.
Я думала об этом часто. Правильно ли я сделала? Можно ли было иначе? Может, нужно было остаться, бороться, настоять?
Я не знаю.
Знаю только одно: в последний раз, когда я спала в той квартире, я проснулась в шесть утра от её телевизора. Лежала и слушала. И думала: я здесь чужая. В собственной квартире — чужая.
Это не было домом.
Уже давно не было.
А вы бы ушли на её месте — или попробовали бороться до конца?
❤️ Подписывайтесь — рассказываем о том, о чём молчат 💞
