Я готовилась к этой командировке три месяца. Папка с документами, распечатанный билет, договорённость со свекровью — всё было готово.
За день до отъезда она позвонила и сказала, что плохо себя чувствует. Давление. Не сможет.
Я отменила всё. Написала начальнику, извинилась перед коллегами, убрала чемодан обратно под кровать. Думала — ну что поделаешь, человек болен.
Через неделю узнала, что в тот вечер она уехала на дачу к подруге.
Письмо пришло в четверг, в половине одиннадцатого утра.
Я сидела в опенспейсе, пила уже остывший кофе и смотрела в таблицу квартального отчёта. Рядом гудел принтер, за стеклянной перегородкой Дима из аналитики что-то объяснял стажёру. Обычный день.
Потом открыла почту.
«Соколова И.В. — командировка г. Москва, 18–20 марта. Переговоры с головным офисом по реструктуризации регионального бюджета. Участие обязательно».
Я перечитала дважды.
Три месяца я готовила эти материалы. Три месяца собирала цифры, переписывала презентацию, отправляла на согласование и переделывала снова. Наш региональный директор Павел Игоревич намекал: если переговоры пройдут хорошо — в апреле будет пересмотр должностей. Я понимала, что это значит.
Вышла в коридор. Позвонила Андрею.
— Меня отправляют в Москву. В следующую среду.
— Надолго?
— Три дня. Андрей, это важно. Очень.
Он помолчал секунду.
— Ну хорошо. Спроси маму, она посидит с детьми.
Я уже набирала номер Людмилы, пока шла обратно к своему столу.
Свекровь взяла трубку сразу. Я объяснила — три дня, дети в школе до трёх, вечером только покормить и спать уложить. Миша уже большой, почти самостоятельный, с Алиной чуть сложнее, но она не капризная.
— Конечно, Ирочка, — сказала Людмила. — Когда надо, тогда и приеду.
Я думала, что мы с ней наконец нашли общий язык.
Последние два года правда стало легче. Людмила перестала приходить без звонка, я перестала делать вид, что рада каждому её визиту. Что-то вроде перемирия. Негромкое, без рукопожатий, но всё-таки.
В пятницу купила билеты. Туда — «Сапсаном», обратно — самолётом. Забронировала гостиницу рядом с офисом головного. Распечатала все документы и сложила в папку — синюю, с застёжкой. Андрей посмотрел на папку и сказал:
— Серьёзно готовишься.
— Я всегда серьёзно готовлюсь, — ответила я.
В субботу был день рождения Алины. Девять лет. Мы позвали школьных подруг дочки, напекли пиццу, купили торт с единорогом. Людмилу не позвали — Алина сама сказала, что хочет «только своих». Я не стала спорить с именинницей. Позвонила свекрови заранее и объяснила: детский праздник, шумно, много незнакомых детей. Людмила сказала «понятно» и повесила трубку.
Мне показалось — она обиделась.
Но я решила: ничего страшного, поговорим потом.
Я думала, что это мелочь.
В воскресенье вечером собрала чемодан. Положила деловой костюм, две блузки, туфли в пакете. Зарядку для телефона. Таблетки от головы — на всякий случай.
Андрей лежал на диване, смотрел хоккей.
— Людмила знает, что в среду? — спросила я.
— Знает, я сказал.
— Она приедет к восьми утра? Мне на вокзал к девяти.
— Приедет, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Не переживай.
Я не переживала.
Зря.
* * *
Звонок пришёл во вторник, в половине седьмого вечера.
Я как раз домывала посуду после ужина. Алина делала уроки за кухонным столом, Миша сидел у себя в комнате с учебником по математике — или делал вид, что сидит. Андрей только пришёл с работы, переодевался.
Телефон завибрировал на подоконнике. Людмила.
— Ирочка, — сказала она голосом человека, которому очень плохо. — Я не смогу завтра. Давление поднялось, голова кружится. Врач сказал — лежать.
Я выключила воду.
— Людмила Ивановна, у меня завтра поезд.
— Я знаю, Ирочка. Но что я могу поделать? Здоровье не выбирают.
Алина подняла голову от тетради и посмотрела на меня. Я повернулась к окну.
— Хорошо. Поправляйтесь.
Повесила трубку. Постояла у окна. За стеклом горели окна соседнего дома, где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
Андрей вышел из спальни в домашних штанах.
— Кто звонил?
— Мама твоя. Давление. Не приедет.
Он остановился в дверях кухни.
— Ничего себе. И что теперь?
— Не знаю, Андрей. Ты скажи.
Он потёр затылок.
— Ну позвони ей сам, — сказала я. — Поговори. Может, что-то случилось.
Он позвонил. Ушёл в спальню, говорил минут десять. Вернулся с таким лицом, как будто принёс плохую новость, в которой сам виноват.
— Она обиделась, — сказал он. — На день рождения Алины. Что не позвали.
Я опустила руки.
— Андрей. Я ей звонила заранее. Объяснила. Она сказала «понятно».
— Ну ты же знаешь маму. Она не скажет прямо.
Я знала. Именно поэтому три недели ждала — нормально ли всё, нет ли обиды. Казалось — нормально.
Алина снова смотрела на нас. Я кивнула ей:
— Иди доделывай.
Когда дочка ушла, я села за стол.
— Мне надо ехать, — сказала я тихо. — Это не просто командировка. Это три месяца работы. Это, возможно, повышение.
— Я понимаю.
— Тогда позвони ей ещё раз. Или я позвоню.
Он пожал плечами:
— Попробуй. Только не дави.
Я не давила. Я позвонила Людмиле и говорила ровным голосом. Сказала, что понимаю её обиду. Что, наверное, надо было настоять и позвать, несмотря на Алинино желание. Что жалею.
Людмила слушала молча.
— Посмотрим, — сказала она в конце. — Я не обещаю. Здоровье — оно не по заказу.
Я думала, что этого достаточно. Что она смягчится к утру.
Это была моя ошибка.
Надо было в ту же минуту звонить подруге Оле. Или маме в Пермь — да, далеко, но могла бы приехать на три дня. Или искать приходящую няню через объявления. Варианты были. Я просто не стала их искать — решила ждать.
Ждала до одиннадцати вечера. Людмила не перезвонила.
Я сложила папку с документами обратно на полку. Не в чемодан — на полку. Как будто уже знала.
Андрей уснул быстро. Я лежала и смотрела в потолок.
Я думала — может, утром всё решится. Может, она позвонит сама.
Не позвонила.
* * *
В семь утра я уже не спала.
Взяла телефон, набрала Людмилу. Длинные гудки. Потом ещё раз. Снова гудки.
Андрей проснулся, посмотрел на меня.
— Не берёт, — сказала я.
Он взял свой телефон. Набрал. Подождал.
— Спит, наверное.
— Андрей, у меня поезд через два часа.
Он встал, пошёл на кухню ставить чайник. Я слышала, как он там возится, открывает холодильник. Как будто это обычное утро.
Я позвонила подруге Оле. Та взяла трубку сонным голосом — и сразу извинилась: сама везёт сегодня мать в больницу на обследование, с утра до вечера.
Позвонила соседке Тане с третьего этажа — у неё свои двое, и она работает. Отказала мягко, но твёрдо.
Миша вышел из комнаты в школьной форме, жевал бутерброд.
— Ма, а бабушка приедет?
— Не знаю ещё.
Он кивнул и ушёл в коридор за рюкзаком. Алина выглянула из комнаты в пижаме — растрёпанная, с мишкой в руках.
— Мам, ты уезжаешь?
Я посмотрела на неё. На чемодан у двери. На синюю папку на полке.
— Нет, — сказала я. — Не уезжаю.
Открыла ноутбук. Написала Павлу Игоревичу: семейные обстоятельства, не смогу присутствовать, прошу прощения, готова передать все материалы коллеге.
Отправила. Закрыла ноутбук.
Андрей принёс кофе, поставил передо мной.
— Ну и правильно, — сказал он. — Здоровье детей важнее.
Я подняла на него глаза.
— Дети здоровы. Это другое.
Он не ответил. Сел напротив, обхватил кружку двумя руками. За окном шёл снег — мокрый, мартовский.
— Поговори с ней, — сказала я. — Нормально поговори. Объясни, что она сделала.
— Ир, она болела.
— Андрей.
— Ну что — Андрей? Давление — это не выдумка. У неё реально бывает.
Я встала, унесла кружку в раковину. Стояла спиной к нему и смотрела в окно. Снег налипал на стекло и таял.
Я думала — он же видит. Не может не видеть.
На следующий день в офисе Павел Игоревич сказал мне коротко: командировку передали Диме из аналитики. Тому самому, который объяснял что-то стажёру, пока я читала письмо. Он поедет вместо меня.
— Ирина Васильевна, я понимаю, что бывают обстоятельства, — сказал директор. — Но вы понимаете, что тоже бывают последствия.
Я понимала.
Людмила позвонила в четверг. Голос был бодрый.
— Ну как вы там? Давление упало, чувствую себя лучше.
— Хорошо, — сказала я.
— Алиночка как? Передай ей привет.
— Передам.
Больше я ничего не сказала. Повесила трубку и долго сидела с телефоном в руках.
Я думала — может, правда болела. Может, совпало. Может, я слишком плохо думаю о человеке.
Я ещё не знала про дачу.
* * *
Узнала случайно.
Через неделю после командировки, которой не было. Пятница, вечер, я заехала в супермаркет за продуктами. Стояла у кассы с тележкой, когда услышала:
— Ира!
Катя. Золовка. Шла с двумя пакетами, улыбалась.
Мы не виделись месяца два. Поговорили у выхода — про детей, про погоду, про то, что весна никак не начнётся.
Потом Катя сказала:
— Кстати, я маму на той неделе видела. Она к Зинаиде на дачу ездила — помнишь, подруга её старая? Говорит, отлично отдохнула, воздух, баня.
Я не сразу поняла.
— На дачу?
— Ну да, в среду вечером. Или в четверг? Нет, точно в среду. Я ещё удивилась — холодно же ещё для дачи, но она говорит, давно не виделись с Зинаидой.
В среду вечером.
В среду вечером, когда я уже написала отказ. Когда Дима из аналитики уже получил мои документы и паковал чемодан.
— Ира, ты чего? — Катя смотрела на меня.
— Всё хорошо, — сказала я. — Замёрзла просто.
Домой ехала молча. Дети уже спали. Андрей сидел в гостиной с ноутбуком.
Я вошла, сняла пальто. Села в кресло напротив.
— Твоя мама в среду ездила на дачу к Зинаиде.
Он поднял глаза.
— Катя сказала, — добавила я. — Случайно. Она не знала, что рассказывает.
Андрей молчал.
— В среду утром у меня был поезд, — сказала я. — Она не взяла трубку. Я отменила командировку.
Пауза.
— Может, ей лучше стало к вечеру, — сказал он наконец. — Давление — оно скачет. Утром плохо, вечером нормально.
Я смотрела на него.
Вот оно.
Я думала, что он скажет: «Это неприемлемо. Я поговорю с ней». Или хотя бы: «Я понимаю, почему ты злишься». Что-нибудь, что скажет — он видит. Он на моей стороне.
Но он выбрал версию, в которой мать не виновата.
Как всегда.
— Андрей, — сказала я тихо. — Она сделала это специально. Ты это знаешь.
— Я не знаю этого, — ответил он. Спокойно. Без злости. — И ты не знаешь. Ты предполагаешь.
Я встала. Прошла на кухню. Поставила чайник.
За окном была темнота и редкие фонари. Снег наконец растаял, но теплее не стало.
Дима вернулся из Москвы в пятницу. В понедельник Павел Игоревич объявил на планёрке: со второго апреля Дмитрий Алексеевич Ковалёв переходит на должность заместителя регионального директора.
Я сидела и кивала.
Три месяца работы. Папка с застёжкой. Билет, который я так и не сдала — просто дала сгореть.
Я думала, что если буду терпеливой и вежливой, люди ответят тем же.
Я думала, что мы с Людмилой нашли общий язык.
Я думала, что муж — это тот, кто на твоей стороне.
Сижу на кухне. Чай давно остыл. В детских комнатах тихо, Андрей смотрит что-то в ноутбуке.
Повышение получил Дима.
А я всё сижу.
* * *
А муж, который каждый раз находит оправдание матери — он жертва или соучастник? Напишите, что думаете.
Если узнали себя — поставьте лайк. Таких историй много, но вслух говорят единицы.
