Стёпа спал у меня на руках. Маленький, тёплый, пахнущий молоком.
Своим молоком. Моим.
Я сидела в детской и не могла встать. Не потому что устала. Потому что если встану — придётся что-то делать. Говорить. Решать. А я ещё не знала, как дышать после того, что увидела два часа назад.
Мы с Андреем поженились шесть лет назад. Людмила с самого начала смотрела на меня так, будто я временная. Не грубила — нет. Она была вежливой. Именно этой вежливостью и резала.
«Мариночка, ты борщ варила? Андрюша любит погуще.»
«Мариночка, ты уверена, что так пеленают?»
«Мариночка, у тебя молока хватает? Что-то Стёпочка беспокойный.»
Я терпела. Думала — свекровь, что поделаешь. Думала — главное, что Андрей на моей стороне.
Я думала, что знаю своего мужа.
Стёпа родился в марте. Крупный, громкий, мой. Я кормила его сама — это было важно для меня, я читала, готовилась, это был наш с ним момент. Только наш.
Людмила приезжала помогать три раза в неделю, пока я оформляла документы на пособие. Андрей сам предложил. «Мама посидит со Стёпой пару часов, ты съездишь спокойно.»
Я согласилась.
Дура.
* * *
Тот день был обычным.
Вторник, начало июня. Я поехала в МФЦ — забрать готовые документы. Очередь рассосалась раньше времени, всё оформили быстро. Я вышла на улицу, посмотрела на часы: половина двенадцатого. Людмила ждала до часа.
Позвонить? Предупредить?
Не стала. Решила просто приехать. Куплю по дороге творог — Стёпе скоро вводить прикорм, надо хороший. Зашла в Пятёрочку у метро, взяла творог, кефир, ещё что-то по мелочи.
Ехала домой в хорошем настроении.
Поднялась на пятый этаж, открыла дверь своим ключом тихо — Стёпа мог спать, не хотела будить.
В прихожей стояли Людмилины сапоги. Из детской не доносилось ни звука.
Я сняла куртку, поставила пакет на пол и пошла к детской.
* * *
Дверь была прикрыта, но не закрыта.
Я толкнула её тихо.
Людмила сидела в кресле у окна. Кофта задрана. Стёпа у груди. Она не слышала меня — смотрела в окно, покачивалась. Напевала что-то тихое.
Я не закричала.
Я вообще не издала ни звука. Просто стояла в дверях и смотрела. Потом, наверное, сделала какое-то движение — Людмила обернулась.
Она не смутилась.
Вот что я запомню на всю жизнь — она не смутилась. Она посмотрела на меня спокойно, даже с лёгким упрёком, как будто это я помешала чему-то важному.
— Мариночка. Ты раньше приехала.
Я не ответила. Зашла в комнату. Взяла Стёпу на руки — она не сопротивлялась, отдала — и встала у окна.
— Что это было? — спросила я.
Голос у меня не дрожал. Я сама удивилась.
— Что? — Людмила опустила кофту, будто ничего особенного. — Молоко вернулось. Недавно. Я Андрюше говорила — у тебя молока мало, Стёпочка плачет голодный. Решила помочь.
— Молоко вернулось, — повторила я.
— Ну да. Бывает такое. У меня в молодости было много, я троих выкормила бы.
Стёпа возился у меня на руках. Я прижала его крепче.
— Людмила Николаевна. Андрей знал об этом?
Она помолчала. Совсем чуть-чуть. Но я заметила.
— Я говорила ему, что молоко вернулось.
— Я спрашиваю: он знал, что вы кормите моего сына?
— Мариночка, не надо так. Я помогаю. Ты устаёшь, молока не хватает, ребёнок голодный кричит. Что плохого?
— Вы кормили чужого ребёнка своей грудью без моего ведома.
— Чужого? — Людмила наконец встала с кресла. Голос у неё стал другим — не обиженным, а острым. — Это мой внук. Родная кровь. Я не чужая.
Я думала, что она скажет «прости». Или хотя бы «я понимаю». Но она сказала это — «родная кровь» — и смотрела на меня так, будто именно я что-то нарушила.
— Где сейчас Андрей? — спросила я.
— На работе, где же ещё.
— Позвоните ему. Пусть едет домой.
— Марина, ты раздуваешь из мухи…
— Позвоните. Пожалуйста.
Она позвонила. Я слышала из коридора, как она говорила вполголоса: «Андрюша, приедь. Маринка нервничает. Ну, застала меня со Стёпой… Да. Ну ты же знаешь, я как лучше хотела…»
Ты же знаешь.
Он знал.
* * *
Андрей приехал через сорок минут.
Я сидела на кухне. Стёпа спал в детской — я покормила его сама, уложила, вышла. Людмила сидела напротив с чашкой чая, которую сделала себе без спроса. Мы не разговаривали.
Когда хлопнула входная дверь, я почувствовала запах его куртки раньше, чем он вошёл. Дорогая кожа и немного бензина с парковки. Этот запах я знала наизусть двенадцать лет.
На кухне пахло чужим чаем.
Андрей вошёл, посмотрел на мать, потом на меня. В глазах — не вина. Усталость.
— Марин, давай спокойно.
— Ты знал? — спросила я.
Он помолчал секунду. Одну секунду — и в этой секунде был весь ответ.
— Мама сказала, что молоко вернулось. Что Стёпа голодный. Я подумал…
— Что подумал?
— Что она хочет помочь.
Я смотрела на него. На виске у него билась жилка — он всегда нервничал так. Я знала это. Знала его наизусть. Двенадцать лет.
Я вспомнила, как мы выбирали кресло для детской. Долго спорили — серое или бежевое. Взяли серое. В этом кресле сегодня сидела его мать и кормила моего сына.
Он знал.
И не сказал мне.
— Марин, ну что ты молчишь, — сказал Андрей. — Давай поговорим.
— Людмила Николаевна, — сказала я. — Возьмите вещи. Я провожу вас до двери.
— Марина! — голос Андрея стал жёстче.
— Я не кричу. Я не скандалю. Я прошу вашу маму уйти.
— Ты выгоняешь мою мать из моего дома?
Из моего. Он сказал — из моего.
— Да, — сказала я.
* * *
Людмила уходила медленно.
Надевала сапоги долго, с достоинством — давая мне время одуматься. Андрей стоял в дверях кухни и молчал. Я стояла у входной двери и ждала.
В подъезде столкнулись с соседкой Галиной Петровной и золовкой Андрея — та зашла случайно, по пути, занести какую-то ерунду. Людмила вышла, увидела дочь — и сразу, сразу — голос дрогнул:
— Она меня выгнала, Оленька. За то, что я внука покормила. Молоко вернулось, я хотела помочь…
Я стояла в дверях и слушала.
Галина Петровна смотрела на меня с любопытством. Оля — с осуждением.
— Людмила Николаевна, — сказала я негромко. — Вы кормили моего сына своей грудью без моего согласия. Три недели. Мой муж знал. Вы не спросили меня ни разу.
Тишина в подъезде была такой, что стало слышно лифт на третьем этаже.
— Я приглашу вас в дом, когда буду готова. — Я посмотрела на Олю, на Галину Петровну. — Всего хорошего.
Закрыла дверь.
Андрей стоял в коридоре. Смотрел на меня. Я прошла мимо него в детскую.
Стёпа спал. Маленький. Тёплый. Мой.
Я думала, что заплачу. Но не заплакала. Просто стояла и смотрела на него — на его сжатые кулачки, на пушок на макушке, на то, как он дышит ровно и не знает ничего о том, что случилось сегодня.
Потом вышла на кухню. Поставила чайник.
Андрей пришёл через несколько минут.
— Нам надо поговорить, — сказал он.
— Да, — ответила я. — Надо.
Я налила себе чай. Ему не налила.
Впервые за шесть лет — не налила.
Стоило ли выносить это в подъезд при всех — или лучше было разобраться тихо, за закрытой дверью?
