Я стояла в коридоре с чашкой в руках и слушала, как Валентина делит нашу дачу.
Не нашу. Мою. Ту, что досталась мне от бабушки. Ту, где я каждое лето красила забор, меняла трубы, сажала смородину. Валентина говорила в телефон спокойно, даже весело — как говорят о чём-то решённом.
Полгода назад Андрей привёз её к нам. Сказал: мама приболела, временно, месяц-два. Я кивнула. Я всегда кивала. Двадцать четыре года я была удобной женой — не скандалила, не требовала, не мешала.
Валентина оказалась здоровее меня. Я это поняла недели через три — когда увидела, как она таскает с балкона тяжёлые ящики с рассадой. Но молчала. Думала — ну и хорошо, что поправляется.
Я думала, что она просто хочет побыть с сыном. Что соскучилась. Что старый человек — имеет право.
Кофе я сварила в шесть утра. Андрей ещё спал. Я шла на кухню мимо комнаты Валентины — и через неплотно закрытую дверь услышала её голос. Тихий, довольный.
— Да я специально, Зинуль. Прикидываюсь. Куда они денутся — квартира-то на Андрюше. Ирка пусть поработает, раз живёт за наш счёт.
Потом засмеялась. Негромко.
Я так и осталась стоять. Чашка в руках. Кофе дымился.
Пока я не поняла, что он уже давно не дымится. Остыл.
Валентина появилась на нашей кухне в половину седьмого — в халате, с расчёской в руке. Как будто жила здесь всегда.
— Ирочка, там молоко кончилось. И хлеб вчерашний.
Я поставила чашку на подоконник.
— Куплю после работы.
— После работы поздно. Андрюше с утра нужно нормально поесть.
Я посмотрела на неё. Она расчёсывала волосы прямо над кухонным столом — не замечала или не хотела замечать. Седые волосы падали на клеёнку.
За двадцать четыре года Валентина была у нас раза три. Приезжала на день рождения Андрея, на Новый год однажды, и ещё когда мы делали ремонт — приехала помочь и три дня объясняла, что обои мы выбрали неправильно. Потом уехала обратно в Тверь.
Я привыкла к тому, что мы живём отдельно. Это было хорошо. Это было правильно.
— Я схожу в магазин сама, — сказала Валентина. — Только дай денег. У меня пенсия только через неделю.
Я достала кошелёк.
Это повторялось каждые три-четыре дня. Пенсия у Валентины была — я знала. Андрей говорил: мама копит на похороны, не трогай её.
Я не трогала.
* * *
В тот вечер Андрей пришёл в десятом часу. Я уже убрала со стола — его тарелка стояла накрытая в микроволновке.
Валентина сидела в гостиной, смотрела сериал. Когда вошёл Андрей, она тут же оживилась.
— Сынок! Я тебе котлетки сделала. С картошечкой.
Я вышла из спальни.
— Котлеты делала я, — сказала я спокойно.
Валентина не обернулась.
— Ирочка помогла, — сказала она Андрею. — Мы вместе старались.
Андрей поцеловал мать в щёку, кинул куртку на спинку стула — мимо вешалки — и пошёл на кухню.
Я стояла и смотрела, как он ест. Не снял ботинки до кухни — протоптал по моему чистому полу. Не сказал спасибо. Ел и листал телефон.
Я думала: скажу сейчас. Скажу про утро. Про разговор. Про дачу.
— Мам, как ты сегодня? — спросил он через стену.
— Да что-то давление, сынок, — отозвалась Валентина. — И спина ноет. Наверное, к погоде.
Я прислонилась к косяку. Давление. Полгода давление, спина, ноги, голова. А ящики с балкона — сама.
— Андрей, — сказала я тихо.
— Угу.
— Мне надо тебе кое-что сказать.
Он поднял глаза от телефона. Ненадолго.
— Завтра, Ир. Устал.
— Это важно.
— Я говорю — завтра. — Он снова уткнулся в экран. — Что случилось-то?
— Ничего, — сказала я.
И ушла в спальню.
Легла. Смотрела в потолок. В гостиной бубнил сериал — Валентина смеялась над чем-то. Голос у неё был сильный. Совсем не больной голос.
Я думала про дачу. Шесть соток. Старый дом с верандой. Бабушкина черёмуха у калитки — я её не спилила, хотя Андрей говорил: только место занимает. Не спилила, и она каждую весну цвела так, что запах шёл до самой дороги.
— Димке отдадим участок, — говорила Валентина в телефон утром. — Он хозяйственный. Или пополам с Алёнкой. Ирке там всё равно делать нечего будет.
Дима и Алёна — племянники Андрея. Хорошие ребята. Они-то ни при чём.
Я встала. Тихо, чтоб не слышала Валентина.
Нашла в ящике стола документы на дачу. Свидетельство на моё имя. Бабушкино завещание. Всё было там, в синей папке, где я всегда держала важное.
Положила папку в сумку.
Андрей уснул быстро — привычка. Через десять минут уже дышал ровно.
Я лежала рядом и думала, что завтра надо взять отгул.
* * *
МФЦ открывался в восемь. Я приехала без десяти.
Очередь была небольшая — пятеро впереди. Пахло казённым помещением: пластиковыми стульями, бумагой, чьим-то кофе из термоса. Сидела женщина с ребёнком — мальчик лет трёх листал мультики в планшете, беззвучно, в наушниках.
Я достала синюю папку. Положила на колени.
Думала: сейчас позвонит Андрей. Спросит где я. Или не спросит — привык, что я всегда там, где нужна, без объяснений.
Не позвонил.
За окном МФЦ — серый март. Лужи у бордюра. Голуби ходили по мокрому асфальту, клевали что-то невидимое. Один хромал — лапа неправильно срослась или что-то случилось. Ходил всё равно. Клевал вместе со всеми.
Я смотрела на него дольше, чем нужно.
Вспомнила: бабушка умерла в девяносто восьмом, оставила мне дачу. Андрей тогда сказал: хорошее место, будем ездить летом. Ездили первые три года, потом перестали. Он не любил возиться с огородом.
Я любила. Ездила одна. Красила, сажала, чинила.
Двадцать шесть лет — моими руками.
— Следующий, — сказала девушка за стойкой.
Я встала. Подошла. Положила документы.
— Хочу оформить дарственную, — сказала я.
— На кого?
Я назвала имя племянницы. Алёны. Той самой — которой Валентина собиралась делить мою дачу пополам с братом.
Девушка посмотрела на меня чуть удивлённо. Может, показалось.
— Паспорт одаряемой есть?
— Я заранее договорилась. Она подъедет к одиннадцати.
Девушка кивнула. Начала оформлять.
Я стояла у стойки и думала странное: интересно, бабушка бы одобрила? Она не любила Андрея. Никогда не говорила прямо, но я видела. Может, знала что-то, чего я не знала.
Алёна приехала без пяти одиннадцать. Запыхавшаяся, в пуховике, с огромной сумкой. Увидела меня — растерялась.
— Тётя Ира? Что случилось?
— Ничего не случилось, — сказала я. — Я дарю тебе дачу.
Она открыла рот.
— Почему?
— Потому что хочу, чтобы она досталась тебе.
Не Димке, не пополам. Целиком. Алёне — потому что она единственная из всей этой семьи, кто каждый год приезжал помогать. Привозила рассаду. Красила вместе со мной забор.
Своя рука — владыка.
* * *
Домой я вернулась в два.
Валентина сидела на кухне, пила чай, смотрела в телефон. Когда я разулась в коридоре, не подняла голову.
— Обедать будешь? Там суп.
— Нет, спасибо.
Я прошла в спальню. Переоделась. Вышла.
Валентина всё ещё сидела с чаем. Теперь смотрела на меня.
— Ты где была?
— В МФЦ, — сказала я.
— Зачем?
— Дарственную оформляла. На дачу.
Она поставила кружку.
— Какую дарственную? На кого?
— На Алёну.
Пауза.
Я видела, как она соображает. Лицо у неё стало другим — то выражение, которое бывает, когда человек проигрывает и только сейчас это понял.
— Ты не имела права, — сказала она наконец. — Это семейное имущество. Андрей не знает?
— Это моя дача, — ответила я. — Завещана мне. Записана на меня. Я имею право делать с ней что хочу.
Валентина открыла рот. Закрыла.
— Андрею позвоню.
— Позвони.
Я налила себе воды. Выпила медленно, стоя у раковины. Смотрела в окно — соседский клён, мокрый, ещё голый. Скоро зазеленеет.
Телефон Валентины зазвонил в гостиной — не Андрей, кто-то другой. Она ушла туда. Говорила приглушённо, с паузами.
Я осталась на кухне.
Думала про бабушкину черёмуху. Как она пахнет в мае. Алёна знает — видела каждый год. Она не срубит.
Мне не нужна была дача. Мне нужно было, чтобы она не досталась тем, кто делил её, не спрашивая меня.
Это разные вещи. Но обе — мои.
Вечером Андрей позвонил. Я ответила. Выслушала. Сказала:
— Приедешь — поговорим.
Положила трубку.
Впервые за полгода мне не хотелось оправдываться.
Как бы вы поступили на её месте — промолчали бы или тоже нашли свой ответ?
❤️ Подписывайтесь — здесь честные истории без прикрас 💞
