Заказ пришёл в 21:47.
Я стоял у Пятёрочки на Садовой, ел бутерброд из фольги, ждал следующего вызова. Приложение пикнуло. Я посмотрел на экран.
Имя — Виктория. Адрес подачи — наш дом. Улица Лесная, 14.
Я жевал бутерброд. Смотрел на экран.
Потом принял заказ.
Она не знала про такси. Я начал подрабатывать в марте, когда ипотека подросла на полтора процента, а премию срезали. Говорил ей — задерживаюсь на объекте, клиент, переговоры. Она не спрашивала лишнего. Я не объяснял лишнего. Так и жили.
Пока я ехал к нашему дому, я думал о том, что, может, просто совпадение имён. Виктория — имя не редкое. Может, соседка с третьего этажа. Может, чужая жена, и я сейчас зря кручу баранку.
Но потом я вспомнил пятницу. И четверг. И ещё один вторник в октябре, когда она вернулась домой в первом часу ночи и сказала что засиделась у Ленки. От неё пахло чужим парфюмом — лёгким, мужским, не моим.
Тогда я промолчал.
Сказал себе — переутомился, кажется.
Я остановился у подъезда ровно в 22:01.
Она вышла через минуту. Чёрный пуховик, сумка на плече — та, которую я привёз ей из Питера три года назад. Волосы убраны. Губы накрашены.
Она шла к машине, глядя в телефон.
Потом подняла глаза.
Мы смотрели друг на друга секунды три. Может, четыре.
Я не знаю что было на моём лице. Наверное, ничего. Я уже научился делать ничего — за все эти месяцы, пока замечал и убеждал себя что не замечает.
Виктория открыла дверь. Села.
Молчала.
Я посмотрел в навигатор. Адрес назначения — улица Речная, 7. Я знал этот район. Тихие девятиэтажки, кафе на углу, ничего особенного. Никакой Ленки там не жило. Это я знал точно.
— Поедем? — спросил я.
Голос вышел ровным. Я сам удивился.
— Павел… — начала она.
— Адрес правильный?
Она не ответила сразу. Я слышал как она дышит — часто, неровно. Сумка на коленях. Пальцы сжали ручку.
— Правильный, — сказала наконец.
Я тронулся.
Мы ехали молча минут десять.
Я смотрел на дорогу. Фонари. Светофор на красный. Потом на зелёный. Справа — круглосуточная аптека, там мы покупали таблетки когда у сына была температура, ему тогда было шесть лет, теперь четырнадцать, он спит сейчас дома один.
Сын спит дома один.
Я держал руль и думал об этом — не об измене, не о мужике на Речной улице, а о том что Кирилл сейчас один в квартире и ужинал, скорее всего, пельменями из пакета.
За светофором она заговорила.
— Я собиралась сказать тебе, — произнесла тихо.
— Не надо.
— Паш—
— Не надо, — повторил я.
Она замолчала.
За окном проплыл парк, детская площадка, закрытый киоск с шаурмой. Обычный вечер. Обычный город. Только я вёз свою жену к чужому мужику и мне нечего было сказать — не потому что не было слов, а потому что я понял: всё уже сказано. Просто не вслух.
— Ты давно знаешь? — спросила она.
Я подумал.
— Давно.
— И молчал.
— И молчал, — согласился я.
Это была правда. Мне было удобнее молчать. Пока есть ипотека и четырнадцатилетний сын и совместная жизнь на восемнадцать лет — удобнее делать вид что не замечаешь. Это я понял только сейчас, за рулём, в 22:14, везя её туда куда она просила.
Она не уехала бы сама. Я не ушёл бы сам.
Нам понадобилось вот это.
Я повернул направо.
Речная, 7. Панелька девятиэтажная, домофон, кодовый замок, один освещённый балкон на пятом этаже. Я остановился у подъезда.
Она не выходила.
— Паш, я…
— Приехали, — сказал я.
Виктория взяла сумку. Помедлила ещё секунду.
Потом вышла.
Я смотрел как она набирает код на домофоне. Как открывается дверь. Как она заходит внутрь, не оглянувшись.
Дверь закрылась.
Я сидел и смотрел на эту дверь минуты две.
Потом приложение пикнуло — новый заказ, улица Северная, клиент Максим.
Я принял заказ. Поехал.
Домой вернулся в половине первого.
На кухне горела лампа — та, маленькая, над плитой, которую мы оставляем когда кто-то задерживается. Кирилл оставил. Значит, не спал, ждал.
Я сел за стол. На столе стояла чашка — чистая, для меня. Сын заварил чай и лёг.
Я сидел и смотрел на эту чашку.
Потом налил кипятку. Держал кружку в руках. Смотрел в тёмное окно.
Думал о том, что утром надо будет что-то сказать Кириллу. Не сейчас — сейчас слов не было. Но утром придётся.
Думал о том, правильно ли я сделал — что повёз. Что не остановился на полдороге, не развернул, не устроил скандал прямо в машине. Наверное, кто-то скажет: надо было иначе. Выяснить. Поговорить. Дать ей шанс объяснить.
Может, и надо.
Только я вёз её — и молчал, и она молчала — и это и был разговор. Самый честный за последние, наверное, полгода.
Чай остывал.
За окном было тихо. Двор, фонарь, чья-то машина под снегом.
Я не знал, что будет дальше. Куда она вернётся, вернётся ли вообще. Что мы скажем сыну. Как делят то, что строили восемнадцать лет.
Не знал.
Знал одно — что больше не буду делать вид.
Восемнадцать лет. И вот так. И — ладно.
Я допил чай. Встал. Выключил лампу над плитой.
Правильно ли я всё сделал — не знаю. Но иначе, наверное, не умею.
Он вёз её молча — или нужно было остановиться и поговорить? Что бы сделали вы?
