На девятый день я стояла у плиты в нашей кухне и раскладывала кутью по тарелкам. Маленькие одинаковые горки. Изюм сверху. Людмила Васильевна любила, чтобы изюм был сверху.
Я это знала. Три года знала всё про неё — какую температуру она переносит, как она спит, что ест, чего боится. Три года я приходила к ней через день, а в последние восемь месяцев — каждый день.
Андрей сидел в комнате с братом и говорил что-то тихое. Братья всегда говорили тихо — такая была семья.
Я перекладывала тарелки и думала о странном: о том, что надо купить новую прихватку. Та, которую я держу в руках, совсем прогорела. Три года прогорала — и вот.
Родственники начали приходить к двум. Тётя Рая в чёрном платке. Соседка Зина, которая помогала в последние недели. Двоюродная сестра мужа Ирина — та, с которой я так и не сдружилась за пятнадцать лет.
Я разносила тарелки, убирала пальто, кивала в ответ на слова соболезнования. Всё было как надо. Я умела делать как надо.
Но когда Андрей встал с рюмкой и начал говорить — я остановилась у дверного косяка и почувствовала что-то холодное. Не в груди. В голове. Как будто что-то медленно встало на своё место. То, что давно стояло не так.
Потом я ещё долго думала: почему именно тогда? Почему не раньше? Но тогда — поняла. Всё и сразу.
Три года назад Людмила Васильевна упала в ванной.
Андрей позвонил мне в офис — голос ровный, как всегда. Сказал: мама сломала шейку бедра. Операция прошла хорошо, но ей нужен уход. Постоянный.
— Сиделку? — спросила я.
— Она не хочет чужих, — ответил он.
Вот так это начиналось. Одной фразой. Я тогда не переспросила — а кто тогда? Просто кивнула, как будто это само собой разумелось.
Людмила Васильевна жила в пятнадцати минутах от нас, в девятиэтажке на Садовой. Маленькая однушка, тёмный коридор, запах валерьянки и старого дерева. Я знала эту квартиру наизусть: где скрипит паркет, где плохо закрывается форточка, где лежат её документы на случай скорой.
Первое время Андрей приезжал вместе со мной. Раза три в неделю — точно. Потом два. Потом по выходным. Потом только я.
Я не устраивала скандалов. Говорила: ты устал, ты работаешь. Он кивал с облегчением — и это облегчение я замечала, но называла его другим словом.
Людмила Васильевна была трудным человеком. Она никогда не говорила спасибо — считала, что это само собой. Иногда капризничала, иногда плакала, иногда говорила такое, что хотелось выйти в коридор и постоять там тихо, у окна.
Но она была живая. По-настоящему живая — не как многие здоровые люди.
Я к ней привязалась. Странно, но — привязалась.
На поминках собралось человек двадцать.
Стол накрыли в большой комнате — я помогала двигать мебель ещё с утра. Тётя Рая принесла пироги. Соседка Зина — блины. Я сварила борщ с вечера и привезла в кастрюле.
Людмила Васильевна любила мой борщ. Это я тоже знала.
Андрей был тихим весь день — собранным, правильным. Встречал людей у двери, принимал пальто, говорил нужные слова. Я смотрела на него и думала: вот человек, который умеет держаться.
Я давно умела замечать в нём только хорошее. Три года — хорошая школа.
Когда все расселись и налили по первой, Андрей встал. Я как раз несла тарелки из кухни. Остановилась в дверях.
— Мама, — сказал он. Голос был ровным, тёплым. — Ты дождалась. Мы все рядом. Ты всегда знала, что мы тебя любим. Что бы ни случилось — мы были рядом.
Тётя Рая всхлипнула. Кто-то тихо кашлянул.
Я стояла с двумя тарелками в руках.
Мы были рядом. Он сказал «мы». Спокойно. Без запинки.
Тарелки были горячими. Я держала их через полотенце, но всё равно чувствовала жар сквозь ткань. Стояла и смотрела на него — как он поднимает рюмку, как кивает брату, как садится.
Я думала: может, я неправильно поняла. Люди говорят «мы» — имея в виду семью, детей, всех. Это обычный тост. Я устала, я не сплю нормально уже три недели, я просто накручиваю.
Поставила тарелки. Вернулась на кухню.
Ирина зашла за мной — налить воды.
— Лид, — сказала она, не глядя на меня, — ты молодец. Ты вообще молодец. Я не знаю, как ты три года.
— Нормально, — ответила я.
— Нет, правда. — Она помолчала. — Андрей тебе хотя бы говорил спасибо?
Я повернулась к ней.
Она наливала воду. Смотрела в стакан. Щёки у неё были красными — от тепла или от чего-то ещё.
— Ирина, — сказала я. — Ты что-то знаешь?
Она не ответила сразу. Поставила стакан. Посмотрела на меня — один раз, коротко — и отвела глаза.
— Я ничего не знаю, — сказала она. — Прости.
И вышла.
Я осталась стоять у мойки.
За окном было серое ноябрьское небо. Голые ветки тополя. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
Может, я сама виновата. Это я тоже думала — стоя там, у мойки. Три года я была здесь, у его матери. Три года я приходила к ней — и уходила домой усталой, молчаливой, без сил на разговоры. Может, я так и выстроила всё сама. Удобно устроилась в своём самопожертвовании — и не замечала, что рядом.
Не хотела замечать. Это честнее.
Гости начали расходиться в шестом часу. Я мыла посуду. Андрей провожал людей.
Когда все ушли, мы остались вдвоём в опустевшей квартире его матери.
Он сел на диван. Я продолжала вытирать тарелки.
— Устала? — спросил он.
— Да, — ответила я.
Больше мы в тот вечер не разговаривали.
Через четыре дня он попросил поговорить.
Мы были дома, на нашей кухне. Вечер, половина девятого. Я грела чайник — просто чтобы что-то делать руками.
Он сел за стол. Положил руки перед собой — ровно, как на совещании.
— Лида, — сказал он. — Я должен тебе сказать.
Чайник начал закипать. Тихое нарастающее гудение. Из соседней квартиры доносился телевизор — новости, приглушённые, неразборчивые. Там жила Галина Петровна, пенсионерка, она всегда смотрела новости в девять.
Я смотрела на чайник.
Подумала почему-то о форточке в квартире Людмилы Васильевны — что теперь её закроют, и она больше не будет плохо закрываться. Кто-нибудь починит. Или нет. Какая теперь разница.
— Лида.
Я обернулась.
Андрей смотрел на меня. Лицо у него было спокойным. Именно это — спокойствие — было страшнее всего.
— Я ухожу, — сказал он. — Я встретил другого человека. Это давно. Я не хотел говорить, пока мама болела.
Чайник выключился сам.
Я держалась за край столешницы. Пластик был гладким, чуть тёплым от батареи рядом.
Во рту был странный привкус — как будто пила железо.
Он продолжал что-то говорить. Я слышала звуки, но не слова.
Пока мама болела. Три года. Три года — это пока мама болела.
— Давно, — повторила я. Не вопрос. Просто слово.
— Три года, — сказал он.
Я кивнула. Не потому что приняла. Просто больше нечего было делать.
— Ты молчал три года, — сказала я наконец. — Пока я ездила к ней.
— Лида…
— Не надо.
Он замолчал.
Я отпустила столешницу. Взяла чайник. Налила воду в кружку — хотя чай не заваривала. Просто налила кипяток. Держала кружку.
Руки не дрожали. Я удивилась этому.
Он собирал вещи три дня.
Я не уходила из квартиры. Не уезжала к маме, не просила подруг забрать меня. Просто жила рядом — ходила на работу, готовила, ложилась спать.
Он собирал — я не смотрела.
На третий день он вынес последнюю сумку в прихожую. Остановился.
— Лид, — сказал он. — Ты не хочешь ничего сказать?
Я подняла на него глаза.
— Нет, — сказала я.
Он ждал ещё секунду. Две. Потом кивнул и открыл дверь.
Щёлкнул замок.
Я сидела на диване. За окном темнело — рано, по-ноябрьски. Фонари уже горели.
Думала о Людмиле Васильевне. О том, как она последние недели держала меня за руку — молча, просто держала. Она никогда этого не делала раньше. Может, что-то чувствовала. Может, просто боялась.
Я не знаю, знала ли она. Не хочу знать.
Хочу помнить её руку. Сухую, тёплую. Как она держала — крепко, не отпуская.
Три года.
Я не жалею о них. Это единственное, в чём я уверена.
Прощай, Людмила Васильевна. Прости меня за то, что я плачу сейчас — не по тебе. Или по тебе тоже. Я уже не разберу.
*А вы бы смогли не жалеть о годах, которые отдали человеку, чей сын вас предал? Или жалели бы?*
