Я пригласил его сам.
Сам позвонил в октябре — Димка, выручи, ремонт встал, руки не доходят, приедь на пару недель. Он приехал. Остался на два месяца. Я был рад. Думал — вот как бывает, когда есть настоящая семья.
Мы с братом не виделись три года. Он жил в Воронеже, я в Москве, звонили редко — у всех дела, у всех жизнь. А тут как будто снова стали близкими. Ужинали вместе. Смотрели футбол. Я уходил на работу — они оставались вдвоём. Ремонт же. Дела.
Наташа говорила: хорошо что позвал, он помогает, не сидит без дела. Я кивал. Мне было приятно.
Я думал, что знаю своего брата.
Я думал, что знаю свою жену.
Узнал в среду. Случайно. Вернулся с работы на два часа раньше — отпустили из-за аварии на подстанции, офис обесточили. Зашёл в квартиру тихо — не специально, просто привычка снимать ботинки в прихожей молча, чтоб не будить, если Наташа спит после смены.
Она не спала.
Дверь в спальню была прикрыта. За ней — голоса. Её голос. И его.
Я стоял в коридоре минуты три. Или десять. Не знаю. В коридоре пахло свежей штукатуркой — Димка недавно закончил стену в прихожей. Хорошая работа. Аккуратная.
* * *
Октябрь начался с того, что рухнул натяжной потолок в спальне.
Не весь — угол над окном. Но вода прошла сверху, от соседей, и теперь надо было переделывать и потолок, и часть стены. Наташа расстроилась. Я успокаивал — сделаем, не проблема. Только времени не было совсем: на работе квартальный отчёт, я уходил в восемь, возвращался в десять, иногда позже.
Тогда и вспомнил про Димку.
Он всегда умел руками. С детства — что-то чинил, строгал, клеил. Пока я учился в институте, он пошёл в ПТУ, потом работал на стройке. Мама говорила: зря, надо было учиться. Я так не думал. Я им гордился.
Позвонил вечером. Говорю: Димка, выручишь? Он помолчал немного, потом: приеду. Я обрадовался. Предложил деньги — он отказался. Сказал: ты же брат, о чём разговор.
Приехал через неделю с электродрелью и сумкой инструментов.
Наташа встретила нормально. Она вообще не конфликтный человек — улыбнулась, накрыла на стол, спросила про дорогу. Димка смущался поначалу, они виделись всего пару раз за всё время нашего брака. Но к вечеру уже разговаривали нормально.
* * *
Я открыл дверь.
Не резко. Тихо — рукой толкнул, и она поехала.
Они услышали. Наташа резко села. Димка обернулся. Три секунды мы смотрели друг на друга молча.
Потом Наташа сказала:
— Серёжа…
Я не ответил. Смотрел на брата.
Димка спустил ноги с кровати. Медленно. Не смотрел на меня — смотрел в пол. Кашлянул.
— Слушай, это…
— Не надо, — сказал я.
Тихо сказал. Сам не ожидал от себя такой тишины.
— Серёжа, подожди, — Наташа встала. Запахнула халат. — Давай поговорим.
— О чём?
Она открыла рот. Закрыла.
— Это не то, что ты думаешь, — сказал Димка. Поднял наконец глаза.
Я смотрел на него. На брата. На человека, с которым мы делили одну комнату восемнадцать лет. Которому я давал списывать контрольные. Которого защищал во дворе, когда нам было по двенадцать и четырнадцать.
— Собери вещи, — сказал я.
— Серёжа, давай…
— Собери вещи, — повторил я. — У тебя полчаса.
Наташа шагнула ко мне:
— Подожди, не надо так, мы можем…
— Ты тоже помолчи, — сказал я. Не грубо. Просто — помолчи.
Я вышел в коридор. Встал у окна. За окном была улица — фонари, маршрутка на остановке, какой-то мужик с собакой. Обычная среда, восемь вечера. Где-то у соседей работал телевизор.
Я думал — сейчас придёт злость. Она не пришла. Было что-то другое — холодное, тяжёлое, как плита.
Димка вышел через двадцать минут. С сумкой — той самой, с которой приехал. Встал в прихожей. Посмотрел на меня.
— Серёга, я…
— Иди, — сказал я.
Он кивнул. Надел куртку. Взял дрель — она стояла у стены, он её принёс из дома, своя дрель. Постоял ещё секунду.
— Прости, — сказал он.
Я не ответил.
Дверь закрылась.
Я стоял в прихожей и смотрел на стену, которую он оштукатурил. Ровная. Хорошая работа. Он старался.
* * *
Наташа вышла из спальни минут через пятнадцать.
Переоделась. Причёсана. Как будто собралась куда-то — или просто не знала как иначе выйти.
— Можно поговорить? — спросила она.
— Можно.
Мы сели на кухне. Она напротив меня. На столе стояла кружка с чаем — её, остывшая, с утра наверное. Я смотрел на эту кружку. Розовая, с надписью «Good morning». Я привёз её из командировки в Питер, года три назад. Она тогда обрадовалась — смешно так, по-детски.
Пахло штукатуркой и пылью. В прихожей стоял пакет со строительным мусором — Димка собирал сегодня, не успел вынести.
— Как давно? — спросил я.
Она помолчала.
— С ноября.
Ноябрь. Значит через месяц после того, как он приехал. Я в ноябре получил премию и купил Наташе шубу. Она говорила — не надо, зачем, дорого. Я настоял.
— Ты его любишь?
Она опустила глаза.
— Не знаю.
Не знаю.
Восемь лет.
— Ты собираешься уходить? — спросил я.
— Не знаю, — снова.
Я встал. Медленно. Ноги как чужие — я это почувствовал только сейчас, в кухне, под этим светом. Флуоресцентная лампа мигала — давно надо поменять, всё откладывал.
— Серёжа, скажи что-нибудь.
Я думал — что сказать. Что вы сволочи? Правда. Что я не понимаю? Неправда — понимал всё, очень хорошо, очень чётко, каждую деталь сразу.
Я взял куртку с крючка. Ключи.
— Куда ты?
— Не знаю.
Я вышел. Дверь закрыл тихо — не хлопнул. Зачем хлопать.
На лестничной клетке пахло чужой едой — с третьего этажа жарили что-то, лук, наверное. Обычный запах. Обычный подъезд. Я спускался по ступенькам и считал их — раньше никогда не считал. Шестьдесят четыре ступени от нашего шестого до первого.
Вышел на улицу.
Сел в машину. Не поехал — просто сидел.
* * *
Телефон завибрировал.
Мама.
Я смотрел на экран. Она звонила редко — раз в неделю, по воскресеньям, спрашивала как дела, рассказывала про огород. Сегодня среда. Значит что-то случилось.
Или Димка уже позвонил.
Я взял трубку.
— Серёжа, — голос у неё был виноватый. — Сынок, я… Дима мне позвонил.
— Я знаю, мам.
— Он сказал что вы поругались…
— Мам.
Она замолчала.
— Не надо, — сказал я. — Я всё знаю. Он тебе не всё рассказал, но ты сама догадаешься. Просто не сейчас.
Пауза.
— Сынок…
— Всё нормально, — сказал я. — Не плачь. У меня всё нормально.
Положил трубку.
Поднял глаза. Перед машиной была стена дома — серая, облупившаяся, с чьим-то граффити внизу. Фонарь светил вбок — один из трёх в этом дворе, два других не работали сто лет. Я сколько раз видел этот двор. Каждый день. Никогда не замечал, что два фонаря не работают.
Я думал — сейчас заплачу. Не заплакал.
Было тихо. Не та тишина, когда хорошо — другая. Когда всё, что было, уже было. И больше не будет.
Я позвонил другу — Антону, мы вместе учились, у него диван. Говорю: можно приеду? Он говорит: приезжай, что случилось? Я говорю: потом расскажу.
Завёл машину.
Брата у меня больше не было. Жены не было. Было шестьдесят четыре ступени вниз и серый двор с одним фонарём из трёх.
Я вырулил со двора и поехал.
Он промолчал — правильно или сдался? А вы бы поговорили или тоже ушли молча?
Подписывайтесь — здесь истории, которые не придумаешь
