Моему сыну было два года, когда соседка снизу впервые пришла жаловаться. Сказала: топает. Мешает жить. Я стояла на пороге с ребёнком на руках и не знала, смеяться или извиняться.
Мы с Денисом купили эту квартиру три года назад — в ипотеку, с радостью, с планами. Четвёртый этаж, нормальный район, хорошие соседи. Так казалось.
Я думала, что смогу договориться. Постелила ковры, купила подложки под мебель, объясняла Вите — двухлетнему! — что надо ходить тихо.
А потом пришёл участковый. По жалобе. На моего ребёнка.
Но это было ещё не всё. Худшее — впереди.
Обручальное кольцо я тогда ещё не снимала. Это важно. Потому что потом, когда всё это началось, я часто смотрела на него и думала: ну вот же, семья, муж, сын, квартира. Держись.
Витя побежал по коридору в семь утра — босиком, с машинкой в руке, громко топая пятками. Я стояла у плиты и улыбалась. Каша булькала. За окном было серо, но внутри — тепло. Обычное утро.
Звонок в дверь раздался в половину восьмого.
Я открыла. На пороге стояла женщина — невысокая, в халате поверх одежды, с поджатыми губами. Я видела её раньше в подъезде, знала, что живёт снизу. Не здоровались, но кивали.
— Ваш ребёнок топает, — сказала она. — С шести утра. Мешает.
Я растерялась. Витя в этот момент подбежал ко мне, обнял за ногу и уставился на гостью.
— Здравствуйте, — сказала я. — Он только встал, мы не специально…
— Я понимаю, что не специально. Но я не сплю с шести.
Звали её Зинаида Петровна. Это я узнала позже, из почтового ящика — на её двери была табличка, аккуратная, с именем и номером квартиры.
Тогда, в первый раз, она просто стояла и смотрела на меня. Не злобно — оценивающе.
Я думала, что это просто разговор. Соседский, бытовой. Сейчас объясним друг другу — и всё.
— Ему два года, — сказала я. — Он не умеет ходить тихо. Но мы стараемся. Может, давайте познакомимся нормально? Я Марина.
Она не назвалась в ответ.
— Постелите ковры, — сказала она. — Будет тише.
И ушла. Лифт звякнул, двери закрылись.
Я постояла на пороге. Витя потянул меня за руку — каша, мама, каша. Я закрыла дверь и вернулась к плите.
Вечером рассказала Денису.
— Ну и что? — он не оторвался от телефона. — Бабка со странностями. Не обращай внимания.
— Она сказала, что будет жаловаться.
— Пусть жалуется. На что? На то, что ребёнок ходит?
Я думала, что он прав. Ну правда — на что жаловаться? Витя не орёт по ночам, мы не устраиваем вечеринок. Обычная семья на четвёртом этаже.
На следующей неделе я купила ковёр в коридор. Большой, мягкий, дорогой — почти четыре тысячи. Постелила. Посмотрела на него и решила, что сделала правильно. Для себя, для уюта. Не из-за неё.
Но это была неправда, и я знала это.
Зинаиду я встретила снова через несколько дней — у почтовых ящиков. Она взглянула на меня, потом на Витю, которого я держала за руку.
— Лучше не стало, — сказала она. — Всё равно слышно.
— Зинаида Петровна, — я старалась говорить спокойно. — Он маленький ребёнок. Я не могу заставить его не ходить.
— Значит, будем решать иначе.
Она взяла письмо из ящика и направилась к лифту. Витя смотрел ей вслед и что-то бормотал своё — машинка, мама, поехали.
Я стояла и чувствовала, как внутри что-то сжалось.
Я думала: это пройдёт. Пожилой человек, одинокий, нервный. Поворчит и успокоится.
Я ошибалась.
Первое письмо из управляющей компании пришло через две недели.
Я достала его из ящика и не сразу поняла, что это. Потом прочитала. «Поступила жалоба от жителя квартиры №… о систематическом нарушении тишины…»
Я стояла в подъезде и перечитывала это дважды. Систематическом.
Витя тянул меня за руку — домой, мама, домой.
Дома я показала письмо Денису. Он пробежал глазами.
— Ну и что делать с этим?
— Не знаю. Ответить, наверное?
— Да брось. Это просто бумажка. Никто ничего не сделает.
Я думала, что он прав. Бумажка. Формальность. Но внутри уже что-то зудело — нехорошо, тревожно.
На следующий день я купила ещё один ковёр — в комнату, где Витя играл. Плотный, на толстой подложке. Продавец в магазине сказал, что такой хорошо гасит звук. Я кивала и думала: вот, теперь точно всё. Теперь она успокоится.
Потом купила специальные накладки на ножки стульев. Потом — мягкие тапочки Вите, хотя он их снимал через три минуты и бросал под диван. Я поднимала, надевала снова. Он снимал.
Лена позвонила в пятницу вечером, услышала мой голос и сразу спросила:
— Что случилось?
Я рассказала. Она помолчала секунду.
— Марин, ты серьёзно купила ковры из-за бабки снизу?
— Ну они и так были нужны…
— Ага. И тапочки двухлетнему тоже были нужны.
Я не ответила.
— Ты ей ничего не должна, — сказала Лена. — Вообще ничего.
Я знала, что она права. Но ковры уже лежали.
А потом я придумала идею, которая казалась мне правильной.
Пойти к Зинаиде. Поговорить по-человечески. Может, она просто одинокая, может, ей не хватает внимания. Я куплю торт — хороший, не дешёвый — и позвоню в её дверь. Скажу: давайте попробуем снова. Мы соседи, нам жить рядом.
Денис пожал плечами.
— Делай как хочешь.
В субботу я купила торт — наполеон, её поколение любит наполеон. Позвонила в дверь квартиры этажом ниже. Долго не открывали. Потом — шаги, пауза, щелчок замка.
Зинаида смотрела на меня через порог. На торт. Снова на меня.
— Вот, — сказала я. — Хотела поговорить. Нормально. Мы же соседи.
Она взяла торт. Молча.
— Витя стал чуть спокойнее, — продолжала я. — Мы постелили ковры, стараемся…
— Я слышу, — сказала она. — Всё равно слышу.
— Но мы правда стараемся. Он маленький ещё, понимаете?
Она посмотрела на меня долго. Что-то мелькнуло в её глазах — не злость, что-то другое. Но потом лицо снова закрылось.
— Посмотрим, — сказала она и закрыла дверь.
Я спустилась домой с ощущением, что сделала что-то хорошее.
Через три дня пришла новая жалоба. Теперь на шум после десяти вечера. Якобы ребёнок кричит, топает, мешает спать.
Витя в десять вечера уже час как спал.
Я сидела с бумагой на кухне и не сразу поняла, что плачу. Просто слёзы текли, и всё. Не от обиды даже — от усталости. От того, что я старалась. Ковры, тапочки, торт, улыбка на пороге. А в ответ — снова это.
Я думала, что добротой можно решить всё.
Оказалось — нет.
Участковый пришёл в четверг, в половину одиннадцатого утра.
Молодой — лет двадцать пять, наверное. Форма чуть великовата, взгляд виноватый. Он назвал себя, показал удостоверение и сказал, что поступила жалоба от жителя третьего этажа.
— На что жалоба? — спросила я. Хотя знала.
— На систематический шум. Топот, крики ребёнка.
Витя стоял у меня за спиной и смотрел на дядю в форме с огромным интересом. Потом сказал «машина» и пошёл в комнату.
Участковый проводил его взглядом.
— Сколько ему?
— Два года.
Пауза.
— Понятно, — сказал он и что-то черкнул в блокноте. Потом поднял глаза. — Вы понимаете, я обязан реагировать на жалобы. Но…
— Но что?
Он помялся.
— Ребёнок маленький. Это видно.
— Он весит двенадцать килограммов, — сказала я. — Ходит с года и четырёх месяцев. У нас везде ковры. Он спит в десять вечера. Жалоба на шум после десяти — это неправда.
Участковый кивал. Записывал. Уходил с видом человека, которому искренне жаль, что он сюда пришёл.
Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.
Витя прибежал из комнаты с машинкой.
— Мама, би-би!
— Би-би, — сказала я.
В тот же вечер позвонила Лена. Я рассказала про участкового. Она выслушала — молча, до конца. Потом сказала:
— Марина. Это называется травля.
— Ну…
— Никакого «ну». Она целенаправленно пишет жалобы. Одну за другой. Это не старушка с нервами — это человек, который решил тебя изводить. И ты продолжаешь терпеть.
— А что я должна делать?
— Подавать жалобы сама. На неё. Фиксировать всё — каждое письмо, каждый визит участкового, даты, время. Это документы. Они работают.
Я молчала.
— Денис знает? — спросила Лена.
— Знает.
— И?
— Говорит, не обращать внимания.
Лена помолчала секунду. Потом просто:
— Ясно.
Больше про Дениса мы не говорили.
На следующей неделе я начала действовать. Написала в управляющую компанию — официально, с датами всех жалоб, с описанием ситуации. Написала ответное обращение участковому. Попросила соседку сверху, Галину, написать, что никакого шума по ночам нет — она согласилась сразу, даже удивилась: «Вы тихие, я вас почти не слышу».
Я собирала бумаги, распечатывала, складывала в папку. Руки наконец делали что-то конкретное, и это было лучше, чем просто ждать.
Денис однажды вечером посмотрел на папку на столе.
— Серьёзно занялась.
— Серьёзная ситуация.
Он кивнул и ушёл в комнату. Не предложил помочь. Не спросил, что написать, куда подать, нужно ли что-то.
Я думала раньше, что мы вместе. Что если что-то случается с семьёй — мы вместе. Это же очевидно, это же основа.
Оказалось, не очевидно.
Уведомление из органов опеки пришло в пятницу.
Я достала конверт из ящика и не сразу поняла, что держу в руках. Прочитала. Перечитала. В жалобе говорилось: ребёнок систематически кричит, возможно, ему плохо, просим провести проверку условий содержания.
Условий содержания. Витя.
Я стояла в подъезде и не могла двинуться с места. Ноги не слушались. Конверт мяла в руках.
Это был уже не шум.
Это было другое.
Денис приехал с работы через час после того, как я позвонила ему.
Впервые за всё это время он сел рядом, взял конверт, прочитал. Молчал долго. Потом сказал:
— Это уже серьёзно.
— Да, — сказала я. — Серьёзно.
Я не стала говорить больше ничего. Он сам должен был понять — без слов — что серьёзно было давно. С первого письма из управляющей компании. С участкового на пороге. С того вечера, когда я плакала на кухне над жалобой про шум в десять вечера, а он спал в соседней комнате.
Но не понял. Или не захотел.
Проверка из опеки пришла через неделю. Две женщины — спокойные, профессиональные. Осмотрели квартиру, поговорили с Витей, посмотрели его медицинскую карту. Витя показал им все свои машинки и сказал «би-би» раз восемь. Одна из женщин улыбнулась.
Они ушли через сорок минут. Сказали, что всё в порядке.
Всё в порядке.
Я закрыла дверь и села прямо на пол в коридоре. Витя подошёл, потрогал меня за плечо.
— Мама?
— Всё хорошо, — сказала я. — Всё хорошо.
Он поверил. Ушёл играть.
Формально я победила. Жалобы в управляющую компанию зафиксированы с нашей стороны. Проверка опеки — закрыта без последствий. Зинаида затихла — на время, или навсегда, не знаю.
Но что-то осталось.
Когда Витя бегает по коридору, я до сих пор вздрагиваю. Не специально — просто тело запомнило. Слышу его шаги и думаю на долю секунды: тихо. А потом опоминаюсь: нет. Не надо. Пусть бегает.
Про Зинаиду я узнала случайно — от Галины сверху. Разговорились в лифте. Галина обмолвилась: у Зинаиды Петровны есть дочь, живёт в другом городе. И внуки — двое. Не приезжают. Уже несколько лет.
Я молчала, пока ехали на четвёртый этаж.
Я не пожалела её. Не простила. Но что-то щёлкнуло внутри — встало на место. Детский смех сверху, топот маленьких ног. Ежедневно. Напоминание о том, чего у неё нет и не будет. Это не оправдание. Но это объяснение.
Больно быть одинокой. Люди делают странное, когда им больно.
Денис как-то вечером спросил:
— Ну всё, закончилось же? Можно выдохнуть?
Я посмотрела на него.
— Можно, — сказала я.
И больше ничего не добавила. Потому что не знала, как объяснить. Что дело было не только в Зинаиде. Что я год тянула это одна — ковры, бумаги, участковый, опека — и он всё это время говорил «не обращай внимания». Что когда пришёл конверт из опеки, он наконец сел рядом. Конверт из опеки, Денис. Не раньше.
Я думала, что семья — это когда вместе. Особенно когда трудно.
Оказалось, что у нас разные представления о слове «вместе».
Прошло несколько месяцев.
Ковры лежат. Витя бегает по ним и хохочет. Я смотрю на него и улыбаюсь — по-настоящему, не через силу. Он вырастет и не будет помнить ничего из этого. Ни Зинаиды, ни бумаг, ни того, как мама сидела ночью на кухне и плакала над чужой жалобой.
Это хорошо. Пусть не помнит.
Я помню за нас обоих.
Правильно ли я всё делала? Наверное, нет. Надо было раньше перестать извиняться и начать защищаться. Не нести торт на третий этаж с улыбкой. Не ждать, пока Денис сам поймёт.
Но я не умела иначе. Тогда — не умела.
Сейчас сижу на кухне. За окном темно. Витя давно спит. Денис тоже.
Я думала, что главное — сохранить мир. Не ссориться с соседкой, не давать Денису лишний повод для раздражения, держать всё ровно.
Сохранила.
Только внутри что-то тихо сдвинулось. И я не знаю, встанет ли обратно.
***
А вы бы терпели или сразу поставили на место? И как вы думаете — кто здесь на самом деле виноват больше: соседка или муж, который всё это время молчал в стороне?
Если история отозвалась — поставьте лайк. Такие истории важно рассказывать. Подписывайтесь — впереди ещё много настоящего.
