Я открыл браузер в воскресенье вечером. Хотел найти корпоративный email Виктории — она попросила прислать скан документа, сказала, что личный ящик не принимает вложения. Зашёл на сайт её компании. Нашёл раздел «Команда». Начал искать.
Её там не было.
Подумал — может, не всех публикуют. Менеджеры среднего звена, не директора. Переключился на поиск по имени в корпоративном каталоге. Пусто. Набрал в строке поиска: «Виктория Соловьёва». Ноль результатов.
Я сидел за столом и смотрел на экран. Лампа над столом жужжала — мы давно хотели поменять лампу. Всё не доходили руки.
Позвонил на ресепшн. Голос был молодой, вежливый.
— Добрый вечер. Соловьёва Виктория Андреевна, отдел маркетинга.
— Одну секунду, — сказала девушка. Пауза. Клавиши. Снова пауза. — Нет, такой сотрудник у нас не числится.
— Может быть, она работает недавно?
— Я вижу всех. Извините.
Трубку я положил аккуратно. Не бросил.
Двадцать лет. Мы были женаты двадцать лет. Я это считал — не тогда, позже. Тогда я просто сидел и смотрел на жужжащую лампу.
Потом я начал вспоминать. Семь раз за полгода. Питер, Казань, дважды Екатеринбург, Самара, Новосибирск, снова Питер. Она возвращалась отдохнувшей. Говорила: устала, конечно, но интересно. Привозила шоколадки — мне, дочке.
Я принимал шоколадки. Слушал про «интересно». Кивал.
Это было моё. Я кивал — и не спрашивал. Мне было удобнее не знать. Я понял это потом, когда уже нечего было не знать.
В пятницу утром телефон Виктории лежал на тумбочке экраном вверх. Она была в ванной. Я проходил мимо — не специально, просто проходил мимо.
На экране высветилось уведомление.
Я остановился. Прочитал — за одну секунду, не успел не прочитать.
«Приеду в пятницу. Скажу — командировка в Самару.»
Имя отправителя: Иван.
Я стоял в коридоре. Из ванной слышался шум воды. Дочка ещё спала — суббота, ей можно. На кухне тикали часы. Всё было как обычно. Абсолютно всё.
Виктория вышла в халате, с полотенцем на голове. Увидела меня — улыбнулась.
— Ты уже встал? Я думала, поспишь.
— Встал, — сказал я.
Она прошла на кухню. Я слышал, как гремит чайник. Как открывается холодильник. Обычное утро пятницы.
Я ещё минуту простоял в коридоре. Смотрел на закрытую дверь спальни дочки. Катьке шестнадцать. Она привыкла, что мама ездит в командировки. Привозит шоколадки.
За двадцать лет я ни разу не проверял телефон жены. Ни разу не думал, что нужно.
Может, это моя ошибка — не проверял. Может, это правильно — не проверял.
Не знаю. Тогда не знал. Сейчас тоже не уверен.
За завтраком она сказала.
— Паш, я в Самару. В понедельник вернусь.
— Надолго, — сказал я.
— Три дня. Презентация для клиентов.
Я намазывал масло на хлеб. Медленно. Смотрел на хлеб.
— Ты когда вылетаешь?
— В воскресенье вечером. Часов в восемь.
Она пила кофе и листала телефон. Спокойно. Привычно. Это было самое страшное — насколько привычно.
Я хотел спросить тогда. Прямо. Положить хлеб на стол и спросить: кто такой Иван? Почему тебя нет в списке сотрудников? Почему семь командировок за полгода и ни разу я не видел ни одного командировочного удостоверения?
Не спросил.
Я думал: может, я неправильно понял. Иван — коллега. Просто коллега с другой фирмы, с которой они работают вместе. «Скажу — командировка в Самару» — ну мало ли, как люди пишут.
Я очень хотел найти объяснение. Двадцать лет хотеть объяснения — это привычка. Она сидела напротив меня и пила кофе, и я искал объяснение.
— Паш, ты чего молчишь?
— Думаю, — сказал я.
— О чём?
— О работе.
Она кивнула и вернулась к телефону.
Я смотрел на её руки. Она держала кружку так, как всегда — двумя руками, даже когда не холодно. Двадцать лет я знаю, как она держит кружку. Знаю, что она не ест корки хлеба. Знаю, что по утрам она злая, пока не выпьет кофе.
Знал. Думал, что знал.
— Билет уже взяла? — спросил я.
— Ещё нет. Сегодня возьму.
— Из Домодедово?
— Из Шереметьево, наверное. Там прямой.
Прямой рейс Москва — Самара. Я потом проверил расписание. Есть такой. В 19:40. Всё сходилось. Она знала расписание.
Это меня почему-то ударило сильнее всего. Она знала расписание. Она готовилась.
Катька вышла из спальни — лохматая, в пижаме, с телефоном в руке.
— Привет. Есть что поесть?
— Яйца свари, — сказала Виктория. — Или хлеб возьми.
— Мам, ты когда едешь?
— В воскресенье. В Самару.
— Ясно, — сказала Катька и полезла в холодильник. Её это не удивило. Мама едет в командировку — обычное дело.
Я смотрел на дочку и думал: она не знает. Ей шестнадцать. Для неё мир устроен правильно — папа и мама, командировки, шоколадки из аэропорта.
Я не хотел, чтобы она узнала.
Но я понял за этим завтраком, что молчать дальше — это не защита. Это соучастие. Я кивал семь раз. Принимал шоколадки. Не спрашивал. Мне было удобно — не потому что верил, а потому что боялся. Боялся, что окажусь прав.
В сорок шесть бояться остаться одним — это не трусость. Это просто правда. Но правда не делала моё молчание честнее.
В воскресенье вечером она собрала чемодан.
Я смотрел, как она складывает вещи. Блузки, которые я не видел раньше. Новые — когда купила? Духи в маленьком флаконе — дорожный формат, специально. Всё продуманно. Всё подготовлено.
Из кухни пахло картошкой — Катька жарила себе ужин. Масло на сковородке шипело. Обычный воскресный вечер.
Виктория застегнула чемодан. Посмотрела на меня.
— Я вызову такси.
— Я отвезу, — сказал я.
Она удивилась. Чуть-чуть — не успела спрятать.
— Не надо, ты уже в пижаме.
— Я оденусь.
В машине мы молчали. Она смотрела в телефон. Я — на дорогу. Пробки в воскресенье небольшие, ехали быстро. Шереметьево светилось впереди.
Я думал: вот сейчас скажу. Спрошу про Ивана. Про список сотрудников. Про семь командировок.
Я смотрел на дорогу и не говорил ничего.
У терминала она открыла дверь. Взялась за ручку чемодана.
— Ну, пока, — сказала она. — Позвоню, когда приземлюсь.
— Подожди, — сказал я.
Она обернулась.
Я вышел из машины. Стоял перед ней на холодном воздухе — октябрь, ветер с поля, запах авиационного топлива. Мимо катили чемоданы, говорили по телефону, куда-то спешили.
Я смотрел на неё.
Она смотрела на меня.
В кармане у меня лежал распечатанный лист. Я зашёл на сайт её компании накануне — нашёл список сотрудников. Распечатал. Её имени там не было.
Не знаю зачем распечатал. Просто нужно было что-то держать в руках.
Я не достал этот лист.
— Я знаю про Ивана, — сказал я тихо. — И знаю, что тебя нет в списке сотрудников.
Она не ответила сразу.
Он выходил из терминала — я увидел его за её спиной. Высокий, в тёмной куртке, с небольшой сумкой. Шёл и смотрел в телефон. Потом поднял голову. Увидел нас. Остановился.
Виктория оглянулась.
Они смотрели друг на друга. Потом она посмотрела на меня.
— Паша…
— Всё, — сказал я. — Езжай.
Я сел в машину. Завёл двигатель.
Выехал с парковки.
Не оглянулся.
Домой я приехал в половине двенадцатого. Катька уже спала.
Я сидел на кухне. Чайник закипел — я его не выключил, он сам отключился. Потом остыл. Я всё сидел.
Она позвонила в час ночи. Я смотрел на экран. Имя — Вика. Двадцать лет она у меня в телефоне как Вика, не Виктория.
Не взял трубку.
Потом написал сообщение. Одно. Коротко.
«Катьке не говори ничего сама. Это сделаю я. Когда буду готов.»
Она прочитала. Не ответила.
Утром я приготовил Катьке яичницу. Она спросила — почему мама не позвонила вечером? Я сказал: наверное, устала. Катька кивнула и взялась за телефон.
Мы сидели на этой кухне. За тем же столом. Из того же чайника.
Я смотрел на дочку и думал: главное сейчас — это она. Не то, что сломалось. То, что ещё целое.
Правильно ли я сделал — что поехал в аэропорт? Не знаю. Мог позвонить. Мог спросить за завтраком, ещё в пятницу. Мог не спрашивать вообще — жить дальше, делать вид.
Я выбрал — приехать и сказать вслух. Не потому что хотел сцены. Просто не мог больше кивать.
Двадцать лет. Я не жалею о них. Это была наша жизнь — настоящая, пока была настоящей.
Но молчать дальше было бы ложью. А врать Катьке — вдвойне.
Правильно ли? Не знаю.
Но по-другому я не умел.
Был ли у него выбор — не ехать, не знать, не говорить вслух? Как бы вы поступили на его месте?
