Мне сорок семь. У меня есть квартира, машина, небольшой бизнес и привычка пить кофе по утрам у окна.
Три года назад у меня была жена, сын под боком, партнёр с грандиозными планами и железная уверенность, что я иду туда, куда надо. Я хотел быть большим. Не просто успешным — большим. Вертолёт, яхта, имя, которое знают.
А потом что-то сломалось. Или починилось — до сих пор не разобрался. Я сходил к психологу. Полгода ходил. И теперь мне хорошо.
Только я не понимаю: это финал или это я просто сдался?
* * *
Виктор позвонил в среду утром, когда я как раз смотрел в окно на маршрутку, застрявшую у светофора.
— Андрюх, есть тема. Серьёзная. Приедь.
Офис у него на Пресне, двадцать второй этаж, стеклянные стены и вид на Сити. Раньше я любил туда приезжать — что-то происходило внутри, когда видел этот вид. Азарт, что ли. Или зависть. Или и то и другое вместе.
Сейчас я сидел в кожаном кресле, пил плохой кофе из капсульной машины и слушал Виктора.
— Склад под Подольском. Двести миллионов вложений, через два года — иксы. Партнёры есть, схема чистая. Тебе нужно войти до пятницы.
Он говорил быстро, наклонившись вперёд. Глаза блестели. Я знал этот блеск — сам так смотрел когда-то. Когда объяснял Кате, почему опять задержусь. Почему опять не приеду на день рождения Максима. Почему потом, потом, всё потом — вот войдём в проект, вот закроем раунд, вот выйдем в плюс.
— Андрюх, ты слышишь меня?
— Слышу.
— Ну и?
Я поставил кофе на стол. Посмотрел на Сити за стеклом. Небо было серым, краны торчали над недостроем.
— Не знаю, Вить.
Он откинулся назад.
— Что значит не знаю? Ты раньше за такое с руками брался.
Раньше — да. Раньше я был другим человеком. Я думал, что движение вперёд — это и есть жизнь. Что стоять на месте — это смерть. Что если ты не растёшь, ты деградируешь. Эти слова я мог повторить во сне, я жил по ним пятнадцать лет.
Сейчас они звучали как чужие.
— Подумаю, — сказал я.
Виктор смотрел на меня так, будто я сказал что-то неприличное.
По дороге домой я зашёл во двор. Сел на лавку. Достал термос. Тополя стояли голые — март, ещё холодно. Рядом бабка выгуливала таксу, такса тявкала на голубя.
Мне было хорошо.
Я думал, что это должно было меня радовать. Но почему-то злило.
* * *
К психологу я пошёл от безысходности. Давление скакало, спал по три часа, на левый глаз периодически падала какая-то пелена — врач сказал, стресс. Прописал таблетки и сказал: «Вам бы с кем-нибудь поговорить».
Я думал, это будет один раз. Ну два. Приду, расскажу про работу, мне скажут «отдыхайте больше», я скажу «понял» и уйду.
Сергей Михайлович оказался мужиком лет пятидесяти, в очках, без кожаного дивана и прочей киношной ерунды. Обычный кабинет, два кресла, окно на колодец-двор. Он не советовал. Он спрашивал.
— Чего вы хотите?
— Денег. Результата. Стать большим.
— А зачем вам быть большим?
Я думал, это риторический вопрос. Оказалось — нет.
Я ходил к нему полгода. Каждую неделю. Поначалу злился — казалось, трата времени, слабость, не мужское дело. Виктору не говорил. Никому не говорил.
Катя к тому времени уже ушла.
Она ушла в октябре 2023-го, тихо. Собрала вещи, пока я был в командировке в Екатеринбурге. Оставила ключи на столе и записку в три строчки: «Я устала ждать. Не ищи причину — ты знаешь. Максима не трогай, он взрослый».
Я думал, что она вернётся. Что это демарш, что она ждёт звонка. Я позвонил. Она сказала: «Андрей, нет». Спокойно так. Без злости.
Злость была у меня.
На неё. На себя. На Сергея Михайловича, который однажды спросил: «А вы скучаете по ней или по ощущению, что у вас есть семья?» Я чуть не встал и не ушёл. Остался.
Ошибка была вот в чём: я думал, что терапия поможет мне стать более эффективным. Заряженным. Починит меня — и я снова рванув вперёд, только лучше. Быстрее. Злее.
Она не починила. Она разобрала.
* * *
Максим позвонил в четверг вечером. Я как раз гулял — просто так, без цели, по Преображенке. Привычка новая, странная. Раньше каждая минута должна была быть занята чем-то полезным. Сейчас я ходил и смотрел на дома.
— Пап, привет.
— Привет.
— Как ты?
— Нормально. Ты как?
Пауза. Мы всегда так — через паузы. Он взрослый, живёт с девушкой где-то в Отрадном, работает в айти, я толком не знаю где. Виделись на новый год, перекинулись словами за столом. Нормально, да, всё нормально.
— Мама сказала, ты к психологу ходил.
Значит, Катя рассказала. Я не обиделся — просто отметил.
— Ходил. Полгода назад закончил.
— И как?
Я остановился у какой-то подворотни. Над воротами лепнина облезлая — рыбы или листья, уже не разберёшь.
— Странно, — сказал я честно. — Стало спокойнее. Но я теперь не понимаю, чего хочу.
— В смысле?
— Раньше знал. Хотел денег, масштаба. А сейчас… не знаю. Гуляю вот.
Максим помолчал.
— Это плохо?
— Не знаю, сынок.
Ещё одна пауза. Длинная.
— Пап, а ты помнишь, как мы на рыбалку ездили? Мне лет восемь было.
Я помнил. Под Дмитровом, раннее утро, туман над водой. Максим поймал ерша и орал от радости так, что я испугался — упадёт в воду. Я тогда уже думал о каком-то контракте, что-то просчитывал в голове. Удочку держал, а сам был где-то в другом месте.
— Помню.
— Ты тогда смеялся. По-настоящему. Я редко тебя таким видел.
Я не нашёлся что ответить.
— Ладно, пап, я побегу. Созвонимся.
— Созвонимся.
Он повесил трубку. Я стоял у подворотни с облезлыми рыбами и думал: он восемь лет запомнил те пятнадцать минут. А я их почти забыл — думал о деньгах.
Я думал, что строю ему будущее. Оказывается, он просто хотел, чтобы я смеялся.
* * *
В субботу с утра я сварил кофе, оделся и вышел во двор.
Март уже почти настоящий — солнце есть, но холод ещё держится. На скамейке у тополей никого. Я сел, поставил кружку на колено, закрыл глаза.
Тихо.
Где-то этажом выше работал перфоратор — суббота, ремонт, стандартное дело. Голуби возились у мусорки. Хлопнула дверь подъезда.
Мне было хорошо.
Я сидел и думал о Кате. Не так, как раньше — со злостью или с тоской. Просто думал. Вспоминал, какой она была в самом начале. Смешливая, быстрая, всё время куда-то торопилась. Мы познакомились на чьей-то вечеринке в 2001-м, она тогда смеялась над какой-то глупостью — и я подумал: вот человек, которому хорошо на месте.
Я думал, что научусь у неё этому. Не научился.
Достал телефон.
Её номер не менялся все три года. Я знал это, потому что иногда смотрел на него и не нажимал. Сейчас нажал.
Гудки.
Один. Два. Три.
Она не взяла.
Я убрал телефон. Взял кружку. Кофе уже остыл — я не заметил, сколько сидел.
Виктор напишет в понедельник. Будет ждать ответа по складу. Я, наверное, откажусь. Не потому что боюсь или не могу — просто не хочу. Это новое ощущение: не хотеть чего-то и не чувствовать за это вины. Сергей Михайлович называл это «контактом с собой». Я называю это странно.
Максим сказал, что я смеялся по-настоящему. Один раз за всё его детство.
Я думал, что был хорошим отцом. Я обеспечивал, платил, решал. Я думал, это и есть отцовство.
Солнце вышло из-за тучи. На секунду стало по-настоящему тепло — такое апрельское тепло, хотя апрель ещё не наступил.
Кофе холодный. Катя не берёт трубку. Сын помнит рыбалку двадцать лет назад.
Мне хорошо.
Я не знаю, имею ли я на это право.
Вы бы предпочли остаться прежним — с амбициями, но без покоя? Или выбрали бы спокойствие, зная, что некоторые вещи уже не вернуть?
Если история откликнулась — поставьте лайк и подпишитесь. Такие рассказы выходят каждую неделю.
