Я никогда не проверял её телефон.
Не потому что не умел. Не потому что боялся найти.
Просто считал — это унизительно. Для неё. И для меня.
Мы прожили вместе шестнадцать лет. Я думал: раз она рядом —
значит, всё хорошо. Раз молчит — значит, всё хорошо.
Раз улыбается, готовит, едет с тобой на дачу —
значит, любит. Или хотя бы хочет быть с тобой.
Я гордился этим. Правда, гордился.
Говорил себе: вот это и есть зрелые отношения.
Без слежки. Без истерик. Без «где был и с кем».
Мы взрослые люди. Мы доверяем друг другу.
Я не понимал тогда, что доверие — это одно.
А то, что было у меня — другое.
Я просто не смотрел.
Была разница. Я её не видел.
В сентябре прошлого года я пришёл домой раньше обычного.
Пятница. Проект закрылся до обеда, отпустили всех.
Я ехал и думал — хорошо, куплю что-нибудь, посидим вечером,
никуда не идти.
В прихожей были её туфли. И чужие кроссовки.
Мужские. Сорок третий размер.
Я остановился.
Из комнаты доносились голоса. Негромкие.
Потом — её смех. Тот самый. Я хорошо его знал.
Я стоял в прихожей своей квартиры и не мог сделать шаг.
Потом голоса приблизились.
Они шли в сторону прихожей — наверное, на кухню.
Я не успел ни уйти, ни войти. Просто замер у двери,
как идиот, с пакетом из «Перекрёстка» в руке.
Виктория говорила в полголоса, не зная, что я здесь.
— Паша хороший, — сказала она. Спокойно. Тепло даже.
Как говорят о ком-то хорошем, но далёком. —
Просто не видит ничего. Удобно.
Он что-то ответил. Я не расслышал.
Она засмеялась.
**Пакет с продуктами был тяжёлым. Там было молоко, хлеб,
сыр — она любила «Российский». Я всегда брал «Российский».**
Я тихо открыл дверь. Тихо вышел.
Спустился на улицу. Сел на лавочку у подъезда.
Сидел долго — не знаю сколько.
Потом встал. Пошёл в сторону метро.
Молоко нёс с собой. Поставил у чужого подъезда.
Через две недели нас позвали на день рождения к Серёже.
Мы с ним дружили ещё со студенчества, жена его — Оля —
дружила с Викой.
Я пошёл. Не знаю зачем. Может, хотел посмотреть.
Может, думал — вдруг показалось.
Застолье. Тосты. Всё как обычно.
Вика смеялась, разговаривала, была в ударе.
Я пил и молчал.
Потом Серёжа вышел со мной покурить на балкон.
Я не курю — просто вышел.
Он долго смотрел вниз, на двор.
— Паш, — сказал он наконец. — Ты знаешь?
Я понял сразу, о чём он.
— Давно? — спросил я.
Он помолчал.
— Месяцев восемь, наверное. Может, больше.
Восемь месяцев. Может, больше.
Я кивнул. Докурил его сигарету — первый раз за лет пять.
Вернулся за стол.
Вика посмотрела на меня. Улыбнулась.
Я улыбнулся в ответ.
Не потому что простил. Просто ещё не знал, что делать иначе.
Саморефлексия — она не первая держала дистанцию.
Я тоже. Я замечал что-то — и выбирал не замечать.
Мне было удобно думать, что всё хорошо.
Может, мы оба строили одно и то же: красивую поверхность.
Она — с одной стороны. Я — с другой.
В ту ночь я лежал и смотрел в потолок.
Вика спала рядом. Ровно. Спокойно.
Я слушал её дыхание и думал: сколько ночей я так лежал
и чувствовал, что всё хорошо? Сколько раз думал —
вот оно, то самое, ради чего всё? Тихий дом.
Рядом человек. Не надо ничего проверять.
Часы на тумбочке показывали 3:14. Я запомнил — не знаю зачем.
Она повернулась во сне. Положила руку на подушку —
туда, где должен был быть я.
Я уже сидел на кухне.
Налил воды. Не выпил.
Смотрел на её кружку на сушилке — белая, с нарисованным котом.
Купили в Питере, года четыре назад. Я тогда ещё сказал:
«Ты же не любишь котов».
Она ответила: «Зато кружка красивая».
Я сидел и смотрел на эту кружку.
Металлический привкус во рту. Или это от воды. Или нет.
Думал: вот сейчас встану, войду, разбужу её.
Скажу всё.
Не встал.
Она уехала к маме на выходные через неделю.
В субботу утром — сразу после того, как закрылась дверь —
я собрал две сумки. Одну с одеждой. Одну — с тем, что важно.
Документы. Ноутбук. Книга, которую давно хотел дочитать.
Обручальное кольцо я снял и положил на кухонный стол.
Не на видное место. Просто на стол.
Ключи взял с собой. Потом понял — зачем они мне.
Вернулся. Положил рядом с кольцом.
Посмотрел на квартиру последний раз.
Белые стены. Её цветы на подоконнике. Её пальто на вешалке.
Всё её. И раньше было её — я просто не замечал.
Я закрыл дверь.
Не хлопнул. Просто закрыл.
Снял квартиру в тот же день. Маленькую. Пустую.
Голые стены. Ничего лишнего.
Вечером она позвонила. Раз. Потом ещё раз.
Я смотрел на экран и не брал трубку.
Не потому что хотел наказать. Просто не знал, что сказать.
И не хотел снова притворяться, что всё хорошо.
Я шестнадцать лет был удобным.
Больше не хотел.
Только теперь я один.
И это — единственное, в чём я уверен.
А вы — доверие и слепота это одно и то же? Или всё-таки разное?
