Алексей вышел в марте.
Я узнала за три дня до освобождения — позвонил сам. Голос изменился: стал тише, медленнее. Я слушала и думала: вот сейчас скажет что-нибудь хорошее. Что-нибудь настоящее.
— Как Тимур? — спросил он.
— Хорошо. Учится. Восьмой класс заканчивает.
— Ждёт меня?
Я помолчала секунду.
— Ждёт, — сказала я. — Конечно ждёт.
Я не соврала. Тимур действительно ждал. Только не того отца, которого помнил в пять лет. Он ждал человека, которого я рисовала ему шесть лет подряд — по чуть-чуть, аккуратно, не давая образу рассыпаться.
Я никогда не говорила внуку плохого об отце.
Ни разу.
Когда Тимур спрашивал — а он спрашивал часто, особенно в первые два года — я отвечала честно, но осторожно. Папа попал в беду. Папа делает всё чтобы исправить ошибку. Папа думает о тебе. Я сама ездила на свидания первый год, пока Алексей не сказал: не езди, не хочу чтобы пацан видел меня там.
Я не ездила.
Но открытки отправляла от его имени. На день рождения, на Новый год. Алексей не просил — я делала сама. Тимур хранил их в ящике стола.
Он не знал, что я писала их сама.
Теперь знает. Алексей рассказал — в первую же неделю после выхода.
Сказал как обвинение.
Встреча была назначена на воскресенье.
Алексей хотел сразу домой — к нам. Я предложила кафе у метро, то самое с красными занавесками, куда мы ходили когда он был ещё маленьким. Он согласился не сразу, но согласился.
Тимур не спал всю субботу. Я слышала как он ворочается за стенкой. В шесть утра встал, зашёл на кухню, сел напротив меня.
— Бабуль. Он изменился?
— Не знаю, — сказала я честно. — Увидишь сам.
— А если не узнаю его?
Я налила ему чай. Придвинула сахар.
— Узнаешь. Он твой отец.
Тимур помешивал чай долго, смотрел в чашку. Потом поднял глаза.
— Ты на него злишься?
— Нет, — сказала я. И это тоже была правда.
Злость прошла давно. На третий год — точно. Осталось только усталость и что-то похожее на жалость. К Алексею. К Тимуру. К себе.
Алексей пришёл первым.
Я увидела его через стекло — стоял у входа, смотрел на улицу. Похудел. Плечи вниз. Куртка чужая, не его размер.
Тимур увидел его одновременно со мной. Остановился.
— Это он, — сказал тихо.
— Иди, — сказала я.
Тимур пошёл. Алексей обернулся. Они постояли секунду — и обнялись. Я смотрела через стекло и думала: вот. Вот оно. Ради этого я шесть лет писала открытки чужим почерком.
Зашла следом.
За столиком они уже сидели напротив друг друга. Говорили тихо. Я села с краю, заказала кофе, смотрела в меню.
— Как в школе? — спрашивал Алексей.
— Нормально. Математику сдал на четыре.
— Молодец. А физкультура?
— Тоже нормально.
Я слушала и думала: они как чужие. Говорят о школе, а смотрят друг на друга как будто ищут — кто ты теперь?
Алексей повернулся ко мне.
— Ну как, мам. Справлялась?
— Справлялась, — сказала я коротко.
— Трудно было?
Я посмотрела на него.
— Трудно. Но справились.
Он кивнул. Взял чашку, отпил. Что-то пробежало по его лицу — я не успела понять что.
— Тимур, — сказал он вдруг. — Ты знал, что бабушка открытки сама писала? От моего имени?
Тимур поднял голову.
— Какие открытки?
— На дни рождения. На новый год. Это она. Не я.
Пауза.
— Я знаю, — сказал Тимур спокойно.
Алексей не ожидал. Я тоже не ожидала — что Тимур знает.
— Когда понял? — спросила я.
— В прошлом году. Почерк не твой, пап. Я просто молчал.
Алексей смотрел на сына. Потом на меня. Что-то в нём сдвинулось — я не поняла в какую сторону.
— Всё равно надо было спросить у меня, — сказал он мне.
— Ты сказал не приезжать. Ты не писал. Что мне надо было делать?
Он не ответил. Отвернулся к окну.
За окном шёл дождь. Апрельский, мелкий. Прохожие бежали к метро, прикрывая головы сумками.
Через неделю Алексей пришёл к нам домой.
Тимур был в школе. Мы сидели на кухне — той самой кухне, где я шесть лет завтракала вдвоём с внуком, где делали уроки, где он плакал на третий день после суда и спрашивал: папа умер?
Нет, сказала я тогда. Папа живой. Папа вернётся.
Алексей сел на то место, где обычно сидит Тимур. Я поставила чайник.
— Мам, — начал он. — Нам надо поговорить.
— Говори.
Он помолчал. Смотрел на клеёнку — ту самую, в мелкий цветочек, я купила её в первый год. Хотела поменять потом, да так и не поменяла.
— Тимур со мной не разговаривает нормально.
— Разговаривает. Я слышу.
— Нет. Он вежливый. Он правильный. Но он — не мой.
Я поняла что он имеет в виду. Тимур не бросается к нему. Не тянется. Относится как к знакомому — с уважением, но с расстоянием. Как к человеку, которого нужно узнать заново.
— Алёш, — сказала я. — Ему четырнадцать. Тебя не было шесть лет.
— Я знаю сколько меня не было. — Голос стал жёстче. — Но ты была. И ты ему что-то говорила всё это время.
Вот тут у меня внутри что-то остановилось.
Чайник засвистел. Я не двигалась. Смотрела на него — на этого мужчину которому я меняла памперсы, которого учила завязывать шнурки, за которым ходила в школу когда он дрался с одноклассниками.
Я думала: он сейчас скажет что-нибудь и я отвечу спокойно.
Я думала: это временное, это от растерянности, это пройдёт.
Но он продолжил:
— Ты привязала его к себе. Специально. Пока я сидел — сделала так, чтобы я был чужой.
В кухне было тихо. Только чайник. Я встала и выключила огонь. Налила в кружку. Поставила перед ним. Села обратно.
Я не дрожала. Это было странно — я думала что буду дрожать.
— Ты помнишь, — сказала я, — что я написала тебе в первый год? Что Тимур спрашивает о тебе каждый день?
Он молчал.
— Ты помнишь что я просила тебя звонить чаще? Что ты сказал тогда?
Тишина.
— Ты сказал: не надо, мам. Не хочу чтобы он слышал мой голос оттуда. Ты сказал это.
Алексей смотрел в кружку.
— Я старался.
— Ты старался, — повторила я. — Я не спорю. Ты старался как мог. И я старалась как могла.
Он ушёл когда вернулся Тимур.
Не поругались — просто закончили разговор. Алексей встал, надел куртку, сказал «пока» внуку в дверях. Тимур ответил «пока» — ровно, без радости и без холода.
Я закрыла за ним дверь.
Тимур разулся, прошёл на кухню, увидел две кружки.
— Папа был?
— Да.
— Поссорились?
— Нет, — сказала я. — Поговорили.
Он посмотрел на меня — долго, по-взрослому. В четырнадцать они уже умеют так смотреть.
— Бабуль. Он думает, что ты меня настроила против него?
Я не ответила сразу. Налила ему чаю — тоже в его кружку, синюю, с треснутой ручкой, которую он почему-то не давал выбрасывать.
— Думает, — сказала я наконец.
— Это неправда.
— Я знаю.
— Ты всегда говорила мне, что папа вернётся. Что он хороший. Что просто так получилось.
— Да.
— Значит, ты не настраивала.
Я посмотрела на этого мальчика — высокого уже, с тёмными глазами как у Алексея, с моим упрямым подбородком.
Шесть лет. Каждое утро. Каждый вечер. Уроки, болезни, первая двойка, первый синяк на физкультуре, первая влюблённость — в шестом классе, в Дашу из параллельного. Всё это было моим. Нашим.
— Я не настраивала, — сказала я. — Просто была рядом.
Тимур кивнул. Взял кружку. Сел напротив.
— Я ему это скажу, — произнёс он. — Сам.
Я смотрела на него и думала: вот и всё. Я сделала что могла. Остальное — между ними.
Правильно ли я сделала? Наверное.
Только почему так тяжело?
А вы бы стали писать открытки от имени сына — или дали бы ребёнку столкнуться с правдой сразу?
