Галина позвонила в среду вечером.
Я как раз заканчивал с машиной — менял масло в гараже, руки в саже,
телефон лежал на капоте. Увидел её имя на экране. Взял трубку, как
брал всегда — сразу, без раздражения.
— Дима, насчёт августа, — начала она. — *Ты же знаешь, я обычно
в «Подмосковные зори». Так вот, в этом году, наверное, не надо тебя
беспокоить. Серёжин друг едет туда, он и подвезёт.*
Я не сразу понял.
— Серёжин?
— Ну да. Он всё равно в ту сторону.
Она говорила ровно, без паузы — как о чём-то решённом давно. Я стоял
в гараже, держал телефон и смотрел на своё отражение в боковом зеркале.
Там был какой-то мужик в пятнах масла, которого только что мягко,
но окончательно попросили не беспокоиться.
Десять лет. Каждый август. Один и тот же санаторий.
Первый раз я вёз её ещё на «девятке». Мы тогда только переехали
с Анной в новую квартиру, денег не было, но Галина сказала — надо
отдохнуть, сердце. Я взял отгул. Загрузил в багажник три сумки
с банками. Вёз два часа в одну сторону. Она всю дорогу рассказывала
про давление.
Потом это стало просто — нашим. Моим августом.
Серёжа — это Сергей Михайлович. Новый приятель жены.
Они познакомились на каких-то курсах. Год назад, может полтора.
Но тогда, в среду, стоя в гараже, я об этом не думал.
Я просто сказал:
— Хорошо, Галина Ивановна. Как вам удобнее.
И положил трубку.
───⊰✫⊱───
Утром я поехал на работу через Ленинградку — пробки, как всегда
в четверг. Стоял в левом ряду и думал: может, у неё спина.
Серёжин друг на большой машине, с кондиционером, ей удобнее.
Я себя в этом почти убедил.
Анна с утра была молчаливой. Пила кофе стоя, смотрела в телефон.
Я спросил, знает ли она про санаторий. Она ответила не сразу.
— Мама сказала. Ты не против?
Не «ты знаешь?» — «ты не против?» Разница небольшая.
Но я её заметил.
— Конечно нет, — сказал я.
Она кивнула и допила кофе. Ушла в ванную.
Я стоял на кухне и смотрел на её кружку. Наша кухня — я её переделывал
три года назад. Сам клал плитку. Два выходных, колени в синяках.
Анна тогда говорила: ты у меня золотые руки. Я смеялся.
Кружка стояла у раковины. Чуть повёрнута — ручкой к стене. Она всегда так ставит.
Я поставил свою рядом. Как всегда.
Потом поехал на работу.
В обед позвонил Паше — просто так, поговорить. Он спросил:
как дела. Я сказал: нормально. Он поверил. Я тоже почти поверил.
───⊰✫⊱───
В пятницу вечером Анна пришла домой позже обычного.
Я уже поужинал — разогрел котлеты, которые она оставила с четверга.
Сидел на кухне с чаем, читал что-то в телефоне.
Она вошла, поставила сумку. Спросила, ел ли я.
— Ел, — сказал я. — Котлеты остались, если хочешь.
— Не голодная.
Она прошла в комнату. Я слышал, как она переодевается, как открывает
шкаф, как двигает вешалки. Звуки, которые я знал наизусть.
Двадцать лет — это очень много маленьких звуков.
Потом она вернулась. Налила себе воды. Встала у окна.
— Дима, — сказала она негромко, — мне надо тебе кое-что сказать.
Я поднял глаза. Она смотрела в окно. Не на меня.
— Мы с тобой… я думаю, нам нужно поговорить серьёзно. Про нас.
Я поставил кружку.
— Хорошо. Говори.
Она повернулась. Лицо спокойное. Слишком спокойное — как у человека,
который репетировал этот разговор.
— *Я не чувствую нас уже давно. Ты хороший. Ты всё делаешь правильно.
Но я не чувствую нас.*
Я молчал. За окном ехала машина. Музыка из открытого окна — что-то
попсовое, не разобрал. Пролетело и стихло.
— Давно? — спросил я.
— Год. Наверное, больше.
**Год. Я возил тёщу в санаторий этим летом, чинил смеситель в ванной,
менял резину в октябре. Год.**
— Серёжа — это…
— Дима, — она посмотрела мне в глаза. — Это не про Серёжу.
Может, и не про Серёжу. Но я вспомнил, как она стала позже приходить.
Как перестала рассказывать про работу. Как однажды засмеялась за ужином
над чем-то в телефоне — и не показала мне. Я тогда не спросил.
Подумал — ну, чат с подругами.
Я не спрашивал много чего. Думал — всё нормально. Раз не жалуется,
значит нормально.
— Ты давно решила?
— Думала давно. Решила — недавно.
Она налила ещё воды. Руки не дрожали. Моя кружка остыла.
Я сидел и думал почему-то о санатории. О том, как в первый раз
вёз Галину — Анна тогда помогала грузить сумки. Смеялась,
что банки гремят. Галина ворчала. Я крутил руль и был совершенно
уверен, что всё правильно.
Может, я сам виноват. Не в том что возил или не возил.
А в том, что думал — раз делаю, значит, всё хорошо. Что правильные
поступки сами по себе — уже достаточно. Что надёжность — это и есть
близость. Анна, может, ждала другого. А я не спрашивал — чего именно.
— Ты хочешь развода? — спросил я.
Она ответила не сразу.
— Не знаю. Пока — просто поговорить.
— Хорошо, — сказал я. — Поговорим.
Она ушла в спальню. Я остался на кухне.
───⊰✫⊱───
В субботу я поехал к Галине — надо было помочь с краном на кухне.
Так договаривались ещё до всего.
Я мог отказаться. Но поехал.
Она открыла дверь, провела на кухню, показала кран. Я полез под раковину.
Пахло старым деревом и чем-то варёным — картошка, что ли.
В углу стояли её резиновые калоши — она надевала их на балкон.
Я их помнил, наверное, с первого визита.
Тридцать минут работы. Я знал каждый угол этой кухни.
Галина стояла рядом. Смотрела как я работаю.
— Дима, — сказала она вдруг. — Мама сказала тебе насчёт санатория?
Я выполз из-под раковины. Вытер руки о тряпку.
— Сказала.
— Ну и хорошо, — она кивнула. — *Ты же понимаешь, в этот раз
у тебя дела наверное.*
Никаких дел у меня не было. Она это знала. Я это знал.
Мы оба сделали вид, что это нормальная реплика.
Я посмотрел на неё. Семидесяти ещё нет — крепкая, ухоженная.
Волосы покрашены. Она всегда следила за собой.
Десять августов. Я ни разу не опоздал.
— Всё нормально, Галина Ивановна, — сказал я.
Она улыбнулась. Чуть-чуть — как улыбаются, когда тема закрыта.
Пошла ставить чайник.
Я стоял у раковины и смотрел на кран. Не капает. Хорошо держит.
Подумал вдруг: интересно, Серёжин друг умеет чинить краны?
Наверное, нет. Наверное, и не нужно — он для другого.
Я — для кранов. Для августа. Для трёх сумок в багажнике.
Чайник закипел.
Галина поставила на стол печенье в вазочке — всегда одно и то же,
«Юбилейное». Налила чай.
— Ты молодец, — сказала она. — Всегда выручаешь.
Я пил чай. Печенье было мягким — она держала его в закрытой банке,
чтобы не черствело. Я это тоже знал.
Выходил из её подъезда и думал: я здесь чужой. Не с этого дня.
Просто с этого дня — понял.
───⊰✫⊱───
Ехал домой через пробки. Радио бормотало что-то про погоду.
Я думал про первый август. Мне было тридцать шесть. Анна собирала
Галинины сумки, смеялась что не влезают. Я затолкал всё в багажник.
Галина сидела на заднем сиденье и говорила про давление.
Дорога была хорошая. Я был уверен, что всё правильно.
Десять лет я был уверен, что всё правильно.
Может, так и было. Просто правильность — не то же самое, что нужность.
Можно делать всё правильно и всё равно постепенно стать тем,
кого вежливо заменяют.
Дома Анна была в комнате. Дверь открыта.
Я зашёл на кухню. Поставил чайник.
Она вышла. Спросила как Галина.
— Нормально. Кран починил.
Она кивнула.
— Спасибо.
Я налил кипяток. Стоял и смотрел на пар над кружкой.
Правильно ли я прожил эти годы? Наверное, да.
Правильно ли, что не спрашивал? Наверное, нет.
Это один и тот же человек — просто смотришь с разных сторон.
— Анна, — сказал я. — Давай поговорим. По-настоящему.
Она обернулась. Посмотрела на меня.
— Давай, — сказала она тихо.
Это был не конец. Это было начало чего-то — не знаю чего.
Может, разговора который надо было начать года три назад.
Может, конца. Может, чего-то третьего.
Я не знал. Но впервые за долгое время я хотел это выяснить.
───⊰✫⊱───
Он поступил правильно — что не устроил сцену ни тёще, ни жене?
Или надо было говорить раньше — пока ещё был август?
