Она позвала его. Не меня.
Я стояла у двери палаты и слышала каждое слово.
Одиннадцать месяцев я меняла ей памперсы, варила протёртый суп,
не спала ночами когда температура поднималась выше тридцати восьми.
А в последний день она позвала Серёжу.
Просто — Серёжу.
Я не знаю, чего я ждала. Наверное, знаю.
Но об этом потом.
───⊰✫⊱───
Галина заболела в марте прошлого года.
Инсульт — левая сторона. Врач говорил спокойно, как о погоде.
Частичная потеря подвижности. Нарушение речи. Потребуется уход.
Сергей стоял рядом со мной в коридоре и молчал.
Потом сказал:
— Катя, ты понимаешь…
Я понимала.
Мы оба работали. Но его работа была «важнее» — так сложилось за
двадцать восемь лет брака, я не спорила. Сиделка стоила шестьдесят
тысяч в месяц. Мы могли, но Сергей сказал: чужой человек в доме мамы.
Она не захочет.
Я не спросила, хочет ли она меня.
Взяла отпуск за свой счёт. Потом ещё один. Потом уволилась.
Сказала себе — временно.
Временно растянулось на одиннадцать месяцев.
Каждое утро я вставала в четыре. Памперс, обтирание, завтрак протёртый.
Потом лекарства — в восемь, в двенадцать, в шесть вечера.
Галина смотрела мимо меня или в окно. Иногда говорила что-то —
речь так и не восстановилась до конца, слова давались с трудом.
Я научилась понимать её с полуслова. Научилась угадывать.
Сергей приезжал по воскресеньям. Привозил мандарины.
Сидел час, иногда полтора. Держал маму за руку.
Она смотрела на него так, как на меня — никогда.
Я уходила на кухню варить чай. Старалась не прислушиваться.
───⊰✫⊱───
В один из вечеров — это было в августе, жара стояла страшная,
форточка нараспашку и всё равно душно — Галина вдруг сказала чётко,
почти без запинки:
— Серёжа хороший.
Я поправляла одеяло. Остановилась.
— Серёжа хороший мальчик, — повторила она, глядя в потолок.
Я не ответила. Подоткнула угол. Спросила, не хочет ли она воды.
Она не ответила. Уже смотрела в окно.
Я вышла в коридор её квартиры, прислонилась к стене.
Стояла минуты три. За стеной тикали часы — старые, с маятником,
Галина их никогда не заводила сама, это делал Сергей.
Раз в неделю. По воскресеньям.
Потом вернулась. Спросила снова про воду.
Честно — в тот вечер я поняла, что жду чего-то.
Сама себе не называла чего. Но ждала. Одиннадцать месяцев ждала.
Может, слова. Может, взгляда. Может, просто — чтобы она однажды
сказала моё имя не как вопрос, а как что-то своё.
Я сама виновата — может быть. Нельзя ухаживать за человеком ради признания.
Надо просто — потому что так правильно. Потому что семья.
Я и правда так думала. Только где-то под этим жила другая мысль.
Та, которую стыдно признавать.
───⊰✫⊱───
В середине октября Галине стало хуже.
Увезли на скорой. Я ехала в машине следом — Сергей был на совещании,
позвонила ему уже из приёмного покоя.
Он приехал через два часа.
Галину перевели в отдельную палату. Небольшую, казённую.
Окно выходило во двор, где стояли берёзы — уже голые, октябрьские.
Я сидела на стуле у кровати. Держала её руку.
Руки у неё были тёплые. Всегда были тёплые — это я заметила ещё
в самом начале, когда обтирала её первый раз и думала, что руки
будут холодными, старческими. А они были тёплые.
Галина дышала тяжело. Аппарат у кровати тихо пикал.
В коридоре кто-то разговаривал — медсестра и родственники
из соседней палаты, голоса приглушённые, казённые.
Пришёл Сергей. Я встала. Отошла к окну.
Берёзы во дворе стояли тихо. Листьев уже не было никаких.
Я смотрела на них и думала почему-то о том, что надо купить
гречку — дома кончилась. Вот что я думала стоя у окна в палате
где умирала свекровь. О гречке.
Наверное, голова так защищается.
Сергей сел рядом с мамой. Взял её за руку.
Галина открыла глаза. Посмотрела на него.
— Серёжа, — сказала она. Чётко. Без запинки.
Он сжал её руку.
— Серёжа, ты хороший. Я тебя люблю.
Пауза.
Аппарат тихо пикал. Берёзы стояли неподвижно.
Больше она ничего не сказала.
Я стояла у двери. Сергей не оборачивался. Галина смотрела только на него.
Одиннадцать месяцев. Каждый день. Четыре утра. Памперсы. Суп. Лекарства в восемь, в двенадцать, в шесть.
Она позвала его.
Просто его.
Меня не было в этой комнате. Я стояла у двери — но меня там не было.
Галина умерла в половину девятого вечера.
───⊰✫⊱───
Мы ехали домой молча. Сергей вёл машину. Я смотрела в окно.
Город жил. Светофоры переключались. Какой-то мужчина выгуливал
таксу у подъезда — такса тянула поводок, мужчина стоял и смотрел
в телефон. Обычный вечер. Обычная жизнь.
Сергей сказал что-то. Я не сразу расслышала.
— Мама тебя ценила, — повторил он. — Просто не умела говорить.
Я ничего не ответила.
Смотрела на такса. Таксёнок наконец вытянул что хотел, и они пошли дальше.
Сергей больше не говорил. Мы доехали молча.
Я не знаю, ценила ли она. Наверное, не узнаю теперь.
Знаю только одно: я ухаживала за ней не потому, что она меня любила.
И не потому, что я её любила — не так, наверное, не так.
Я ухаживала потому, что по-другому не умею.
Это и есть мой ответ. Горький. Но — мой.
В ту ночь я долго не спала. Первый раз за одиннадцать месяцев —
не потому что надо было вставать в четыре. Просто не спалось.
Лежала и думала: правильно ли я сделала?
Не знаю.
Прощай, Галина. Ты меня не позвала. Но я была там.
Каждый день. Каждое утро. Всегда.
Это тоже что-то значит. Я очень хочу верить, что значит.
───⊰✫⊱───
Скажите мне — вы бы смогли? Ухаживать за человеком, который тебя
так и не принял — и не уйти?
