Я плакала и говорила, что я никто. Тупая домохозяйка, которая ничего не делает. Муж молчал, смотрел на меня. Потом сказал: перечисли.
Семь лет я не работала. Ушла после сокращения — думала, на пару месяцев. Осталась. Дети, дом, готовка. Муж зарабатывал, я «сидела дома». Так говорили все. Так говорила я сама.
В тот вечер что-то во мне сломалось. Я стояла над раковиной с горой посуды, за спиной орал телевизор, дочь кричала из комнаты, что у неё нет чистых носков — и я просто заплакала. Пришла к мужу и сказала то, что думала давно.
Он попросил меня сесть. Взял телефон. Сказал: диктуй.
Сижу на краю дивана. Руки на коленях. Слёзы сами текут, я уже не вытираю — устала вытирать.
Андрей сидит напротив. Смотрит. Не перебивает.
— Я ничего не делаю, — говорю я. — Понимаешь? Ничего. Ты работаешь, Соня учится, Кирилл в секции. А я что? Сижу дома. Тупая домохозяйка.
Голос ломается на последнем слове.
Он молчит секунду.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. Я целый день дома — и что? Даже рассказать нечего. Ты спрашиваешь вечером «как день?» — и я не знаю что ответить. Потому что ничего. Ничего не было.
Я думала, что говорю правду. Я в ней не сомневалась.
Это ощущение копилось давно. Первое время после ухода с работы мне было хорошо — выспалась наконец, занялась домом, готовила нормальную еду, а не разогревала полуфабрикаты в одиннадцать ночи. Потом стало привычно. Потом — как-то серо. А потом Соня однажды бросила за ужином: «Ну ты же дома, тебе несложно» — и это осело где-то глубоко. Как заноза.
Я думала: и правда. Несложно. Я просто дома.
Коллеги, с которыми изредка виделась, говорили: «Хорошо тебе, отдыхаешь». Я смеялась вместе с ними. Не возражала.
Подруга Наташка однажды спросила: «А ты не скучаешь без работы?» Я ответила: нет. Соврала. Я скучала не по работе — я скучала по ощущению, что я что-то делаю. Что есть результат, который кто-то видит.
Дома результата нет. Сегодня убрала — завтра снова грязно. Сварила суп — к вечеру кастрюля пустая. Погладила рубашки — они снова в корзине. Всё исчезает, не оставляя следа.
Я думала, это и значит — ничего не делать.
Андрей встал. Пошёл на кухню. Я решила, что разговор закончился — он просто ушёл, потому что не знает что сказать. Так обычно бывало: я плачу, он теряется, уходит, потом возвращается с чаем как будто ничего не было.
Но он вернулся с телефоном и сел рядом.
— Говори, — сказал он. — Что ты делаешь за день. Всё подряд. Я записываю.
Я посмотрела на него.
— Зачем?
— Говори.
* * *
Я начала с раздражением. Ну что тут перечислять.
— Встаю в шесть. Бужу Кирилла. Делаю завтрак.
— Какой завтрак? — спросил Андрей.
— Ну… разный. Сегодня была каша и бутерброды.
— Дальше.
— Слежу, чтобы он поел. Иначе убежит так. Потом собираю его — проверяю дневник, напоминаю про физкультуру, ищу его кеды, которые он вечно куда-то засовывает.
Андрей печатал.
— Отвожу его до остановки, — продолжала я. — В плохую погоду — до школы. Сегодня был дождь, ты помнишь?
Он кивнул.
— Возвращаюсь. Завтракаю сама — или нет, если нет времени. Потом стирка. Сегодня две машины. Сортирую, загружаю, потом развешиваю. Пока стирается — мою полы. Кирилл вчера притащил грязь с улицы, прихожая была…
Я остановилась.
— Продолжай, — сказал Андрей тихо.
— Потом иду в магазин. Не в один — в два, потому что в «Пятёрочке» нет нормального мяса, а в «Перекрёстке» дороже всё остальное. Пакеты тяжёлые, лифт у нас в подъезде снова не работал три дня, ты знал?
Он не знал. Я видела по лицу.
— Прихожу, разбираю продукты. Варю обед. Сегодня борщ — это часа два, если по-нормальному. Параллельно развешиваю то, что постиралось. Потом убираю на кухне. Потом Кирилл приходит из школы — кормлю его, слушаю про школу, проверяю домашнее задание по математике. Он не понимает дроби, мы сидели сорок минут.
Пауза.
— Потом Соня приходит. Кофе просит, поесть, потом говорит что устала и уходит к себе. Носки ей чистые нужны были — я нашла, постирала отдельно, высушила феном, потому что завтра нужны. Потом ужин готовлю. Потом посуда.
Я замолчала.
Андрей смотрел в телефон.
— Это не всё, — сказал он.
— Что?
— Ты не назвала: запись Кирилла к врачу на следующей неделе. Ты вчера полвечера сидела разбиралась с полисом. Ты не назвала, что заказала ему кроссовки, потому что старые малы. Ты не назвала, что позвонила в школу из-за той истории с учительницей.
Я смотрела на него.
— Ты не назвала, что каждое воскресенье моешь ванную и унитаз. Что меняешь постельное. Что следишь за тем, чтобы у меня были чистые рубашки к понедельнику.
Голос у него стал какой-то другой. Тише.
Я думала, что он издевается. Или хочет меня успокоить — говорит то, что я хочу услышать.
Но он не смотрел на меня. Он смотрел в список.
* * *
— Читай, — сказала я.
Он начал читать.
Я слушала. Сначала спокойно. Потом что-то начало сжиматься в груди.
Там было тридцать семь пунктов.
Тридцать. Семь.
За один день.
Андрей читал ровно, без интонации — как будто зачитывал список покупок. Завтрак, сборы, остановка, стирка, полы, магазин, лестница с пакетами, обед, уборка, домашнее задание, носки, ужин, посуда, врач, полис, кроссовки, школа, рубашки…
На пятнадцатом пункте у меня потекли слёзы.
Не те, что в начале — от усталости и злости на себя. Другие. Я не сразу поняла от чего.
— Стоп, — сказала я.
Он замолчал.
— Это правда всё за один день?
— Ты сама говорила.
Я встала. Прошла к окну. За стеклом был апрель — грязный, мокрый, с остатками снега у бордюров. Соседка выгуливала собаку. Всё обычное.
Я думала, что у меня нет жизни. Что я трачу время впустую.
А оказалось, что я просто не считала его своим.
Не считала то, что делаю — работой. Потому что это не называлось работой. Потому что за это не платили. Потому что в конце дня некому было сказать: молодец, справилась. Потому что Соня говорила «тебе несложно», и коллеги говорили «ты отдыхаешь», и я сама говорила себе: я ничего не делаю.
И поверила.
Семь лет — поверила.
— Андрей, — сказала я не оборачиваясь.
— Да.
— Ты это всё видел? Всегда?
Долгая пауза.
— Не всё, — ответил он честно. — Не всегда.
Вот это и было больнее всего. Не то, что он не ценил. То, что не видел. И я сама не видела. Мы оба жили в доме, который кто-то держал на плаву — и ни один из нас не смотрел кто.
Я вернулась на диван. Взяла его телефон. Посмотрела на список.
Тридцать семь пунктов мелким шрифтом.
И это был обычный день. Не самый тяжёлый. Без болезней, без срочных звонков, без прорванных труб.
— Можно я сохраню? — спросила я.
— Зачем?
— Чтобы помнить. Что я делаю.
Он посмотрел на меня странно. Чуть отвёл глаза.
Я думала, он скажет что-то важное. Что-то, что перевернёт всё. Но он просто накрыл мою руку своей и сказал:
— Ты не тупая домохозяйка.
Этого было одновременно достаточно и мало.
* * *
Прошло полгода.
Список до сих пор лежит у меня в телефоне. Я его не удалила. Иногда открываю — просто чтобы посмотреть.
Ничего особенного не изменилось. Андрей всё так же уходит в восемь, приходит в семь. Кирилл всё так же теряет кеды. Соня всё так же просит кофе и уходит к себе. Лифт в подъезде чинили — сломался снова.
Но кое-что всё-таки сдвинулось.
Я перестала говорить «я ничего не делаю». Не потому что стало легче — а потому что поняла: это была ложь, которую я сама себе рассказывала так долго, что приняла за правду.
Я думала, что работа — это только то, за что платят. То, что можно записать в трудовую, показать коллегам, объяснить на вопрос «а ты чем занимаешься?» Остальное — не считается.
Оказалось, считается. Просто никто не считал.
Иногда я злюсь — не на Андрея, не на детей. На себя. Семь лет. Семь лет я жила рядом со своей жизнью и не узнавала её. Вставала в шесть, ложилась в полночь, тянула дом на себе — и при этом искренне верила, что ничего не делаю. Это же надо.
Наташка, когда я ей рассказала про список, долго молчала. Потом сказала:
— Слушай. А у меня муж вообще не знает, что я делаю за день. Я сама не знаю.
Мы посмеялись. Немного грустно.
Я думала, что нам нужно признание от других — от мужей, от детей, от кого-то со стороны. Что вот скажут «спасибо, ты столько делаешь» — и станет легче.
Но нет. Сначала нужно самой увидеть. А это оказалось труднее всего.
Андрей теперь иногда спрашивает за ужином «как день?» — и ждёт настоящего ответа. Не «нормально». Я рассказываю. Он слушает. Это не много. Но это другое, чем было раньше.
Соня на прошлой неделе пришла на кухню, пока я готовила, и встала рядом.
— Научи котлеты делать, — сказала она.
Я обернулась. Она смотрела в сторону — нарочито равнодушно, как умеют только восемнадцатилетние.
— Научу, — сказала я.
Мы простояли на кухне час. Она лепила криво, котлеты разваливались, она смеялась и злилась одновременно. Потом мы их съели — все, даже кривые.
Это был хороший вечер.
Я не стала другим человеком после того разговора с Андреем. Не обрела уверенность в себе, не начала вести блог о домашнем труде, не записалась на курсы. Ничего такого.
Просто иногда, когда стою над раковиной с горой посуды и чувствую, что сейчас снова накроет — достаю телефон. Открываю список. Тридцать семь пунктов.
Читаю.
И думаю: это я сделала. Сегодня. Как вчера. Как позавчера.
Правильно ли, что так живу? Хотела бы иначе? Не знаю. Наверное, да. Наверное, стоило бы что-то по-другому выстроить — и тогда, семь лет назад, и сейчас.
Но по-другому не вышло.
А это — вот оно. Тридцать семь пунктов. Каждый день.
И это — не ничего.
Скажите: вы когда-нибудь чувствовали, что делаете всё — и при этом как будто ничего? Или, может, в вашей семье это замечают и ценят — как это вышло?
Если узнали себя — поставьте лайк. Таких историй здесь будет ещё много.
