Глухой, тяжелый стук в спальне ударил по натянутым нервам хлестче любой сирены.
Вера подскочила, запутавшись в колючем шерстяном пледе. Старая советская раскладушка под ней жалобно лязгнула алюминиевыми суставами. Этот звук стал саундтреком всей её жизни за последний год. Триста шестьдесят пять ночей в узком коридоре панельной пятиэтажки. Триста шестьдесят пять ночей вполглаза, вполуха, в вечном животном страхе: упал? задохнулся? второй инсульт?
Она босиком бросилась по холодному линолеуму в комнату отца.
Михаил Петрович лежал на полу, наполовину сползши с противопролежневого матраса. Его грузное, обрюзгшее тело в безразмерной футболке тяжело вздымалось. Левая рука, скрюченная после удара, была прижата к груди.
— Пап… Господи, папочка, ну я же просила, ну есть же колокольчик! — Вера упала на колени, подхватывая семидесятишестилетнего мужчину под мышки.
От него пахло камфорным спиртом, немытым телом и той специфической кисловатой старостью, которую не выветрить никакими освежителями. Спина Веры тут же отозвалась острой, привычной болью. В свои сорок четыре года она чувствовала себя ровесницей отца. В зеркало над комодом на нее мельком глянула изможденная женщина с небрежным пучком седеющих волос и глубокими тенями под глазами.
— В ту… туалет хотел… — шамкая непослушными губами, выдавил Михаил Петрович. Из уголков его глаз потекли слезы, теряясь в глубоких морщинах. — Прости обузу… Доченька…
Вера стиснула зубы. Никакой жалости к себе. Она сама выбрала этот путь год назад, когда после больницы врачи сказали: «Нужен круглосуточный уход». Брат Игорь тогда сразу спрятал глаза: «Вер, у меня ипотека в бизнес-классе, Маринке рожать скоро, я физически не смогу. Давай ты? А я деньгами помогу».
Она уволилась с должности ведущего бухгалтера, перешла на жалкие копейки фриланса, пересдала свою уютную однушку, чтобы оплачивать бесконечные пеленки Seni, лекарства и врачей, и переехала в родительскую трешку. В коридор. Потому что в зале работал телевизор, а спальня была занята больным.
С трудом, надрывая поясницу, она затащила отца обратно на кровать. Поправила клеенку.
— Всё хорошо, пап. Лежи. Я принесу судно.
Утро началось по расписанию: вынос утки, обтирание губкой, протирание пролежней. Затем Вера пошла на кухню, чтобы раздавить между двумя чайными ложками горсть таблеток. Их нужно было подмешать в жидкую овсянку. В раковине сиротливо лежала немытая с вечера тарелка. Жизнь сузилась до размеров этой квартиры, пропахшей хлоркой и безысходностью.
В половине одиннадцатого в дверь позвонили.
На пороге стоял Игорь. В распахнутом кашемировом пальто, пахнущий дорогим парфюмом, с шуршащим пакетом из премиального супермаркета. За весь год это был его пятый визит.
— Привет, сиделкам, — бодро бросил он, скидывая итальянские ботинки. Брезгливо покосился на разложенную в коридоре раскладушку. — Ты всё еще на этом орудии пыток спишь? Вер, ну ты даешь.
Вера молча забрала пакет. Внутри лежала коробка разноцветных макарун. Сладкое, которое отцу с его диабетом второго типа было категорически нельзя.
— Чай будешь? — сухо спросила она.
— Буду. Мне надо с тобой серьезно поговорить.
Они сели на кухне. Игорь достал свой последний айфон, положил на стол экраном вниз. Долго смотрел на сестру.
— Ты себя в зеркало видела? — начал он без предисловий. — Ты похожа на мумию. У тебя под глазами синяки такие, что картошку сажать можно.
— Спасибо за комплимент. Переходи к делу.
— Дело в том, Вер, что так больше продолжаться не может. Я нашел отличный пансионат в Подмосковье. «Золотая осень». Круглосуточный медперсонал, пятиразовое питание, анимация для стариков. Восемьдесят тысяч в месяц.
Вера замерла. Чашка с дешевым растворимым кофе дрогнула в ее руках.
— Какой… пансионат? Ты в своем уме? Это наш отец!
— Это кусок мяса, Вера! — жестко отрезал брат, подаваясь вперед. — Давай смотреть правде в глаза. У него половина мозга атрофировалась. Он под себя ходит. А ты тут гробишь свою молодость. Тебе сорок четыре, у тебя ни мужа, ни детей! Ты год света белого не видишь.
— Я его не брошу. Он в своем уме, он всё понимает!
— Понимает он… — Игорь усмехнулся. — Я всё просчитал. Мы сдаем эту трешку. Район хороший, тысяч за пятьдесят уйдет легко. Плюс его пенсия — тридцатка. Итого восемьдесят. Тютелька в тютельку хватает на пансионат. Зато ты вернешься в свою квартиру, найдешь нормальную работу и начнешь жить.
— Ты просто хочешь завладеть квартирой! — прошипела Вера, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Сдать родного отца в богадельню, чтобы получить денежки? Ты… ты чудовище, Игорь!
— Сдай его в пансионат, или сама тут сдохнешь! — рявкнул брат, ударив ладонью по столу. — Клянусь, Вера, если тебя завтра инфаркт долбанет от усталости, я его всё равно туда сдам. Только ты уже будешь в земле лежать! Подумай об этом.
Он встал, резко задвинул стул.
— Я поеду. У Маринки скрининг сегодня. А ты… подумай. Я оставлю брошюру.
Когда за братом захлопнулась дверь, Вера обессиленно опустилась на табуретку и закрыла лицо руками. Слезы жгли глаза. Как он мог? Как у него язык повернулся назвать отца «куском мяса»?
Она встала и тихо подошла к приоткрытой двери спальни.
Отец лежал на кровати и плакал. Он всё слышал.
— Веруня… — всхлипнул старик, протягивая к ней здоровую правую руку. — Не отдавай меня… Я там сразу помру. Не отдавай… Я же тебя вырастил… Я же на двух работах ради вас с Игорем пахал…
— Никогда, папочка, — Вера бросилась к нему, целуя сухую, покрытую старческой гречкой руку. — Никогда я тебя не отдам. Не слушай этого выродка. Мы справимся.
— Спина болит… — застонал отец. — Переверни меня, доченька. И пить хочется. Принеси морсику.
— Сейчас, родной, сейчас.
Вера пошла на кухню. Наливая клюквенный морс из кувшина, она вдруг бросила взгляд на свой телефон. На экране висело уведомление от приложения «Умный дом».
Неделю назад Вера заказала на «Озоне» дешевую камеру Xiaomi. Она поставила её на шкаф в комнате отца. Причина была проста: к ним дважды в неделю приходила социальная работница, и Михаил Петрович стал жаловаться, что та тайком ворует из холодильника колбасу и его любимое печенье, пока Веры нет дома (она пару раз в неделю отлучалась в МФЦ и «Пятёрочку»). Вера хотела поймать воровку с поличным.
Она открыла приложение. Социальный работник приходила вчера днем, когда Вера ходила в аптеку за рецептурными препаратами.
Вера отмотала запись на сутки назад.
На экране смартфона черно-белое изображение показывало комнату. Вот Вера надевает куртку и кричит из коридора: «Пап, я в аптеку, буду через час!» Хлопает входная дверь.
Вера смотрела на экран.
Прошла минута. Две. Пять.
Вдруг на видео Михаил Петрович, «парализованный» инвалид, который мог только невнятно мычать и сползать с матраса, уверенно откинул одеяло.
Он сел на край кровати. Без всякой помощи.
Почесал бок левой — «парализованной» — рукой.
Затем он встал. Не опираясь на ходунки, стоявшие рядом. Твердой походкой он подошел к шкафу, открыл дверцу, достал оттуда заначку — пачку карамелек, которую Вера от него прятала из-за сахара. Закинул конфету в рот.
Потом он подошел к окну. Постоял, глядя на улицу. Потянулся.
Услышав звук открывающегося замка (Вера вернулась), старик метнулся к кровати. Юркнул под одеяло. Скрючил левую руку, прижал к груди. И когда Вера вошла в комнату, он снова лежал, жалобно постанывая: «Ох, доченька… как же больно…»
Телефон выпал из рук Веры и с грохотом ударился о линолеум.
Мир вокруг остановился. Запах камфоры вдруг показался удушливым, как газ.
Она стояла на кухне, тяжело дыша. В висках стучала кровь.
Год. Целый год.
Год она спала на гребаной раскладушке, стирая в кровь спину. Год она отказывала себе во всем, потеряла мужчину, с которым начала встречаться незадолго до болезни отца, потому что «я не могу оставить папу ни на минуту». Год она выносила за ним судно.
А он… Он просто боялся одиночества.
Инсульт был. Но он восстановился еще полгода назад. Врачи говорили, что динамика подозрительно медленная, но Вера им не верила, думала — списывают старика со счетов. А он просто играл в беспомощную куклу, чтобы дочь сидела у его ног. Чтобы не остаться одному в пустой квартире. Ему было плевать на её жизнь. Главное, чтобы ему было удобно и не страшно.
Вера медленно подняла телефон. Налила стакан морса. Пошла в комнату.
Михаил Петрович лежал в своей привычной позе «умирающего лебедя».
— Принесла, Веруня? — простонал он.
— Принесла, — ровным, мертвым голосом ответила она. Поставила стакан на тумбочку.
Подошла к шкафу. Достала с верхней полки маленькую белую камеру.
Повернулась к отцу.
— Карамельки вкусные были, пап?
Старик осекся. Его глаза расширились, забегали. Левая рука инстинктивно дернулась, но он тут же снова прижал её к груди.
— Т-ты о чем, доча? Какие карамельки?
— Те, что ты вчера из шкафа доставал. Левой рукой. Пока я в аптеку бегала за твоими таблетками от давления.
В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Слышно было только, как тикают настенные часы.
— Вера… я… — голос отца внезапно изменился. Пропало старческое шамканье. Пропала слабость. Это был голос нормального, здорового пожилого мужчины. — Вера, ты не понимаешь. Если бы я сказал, что здоров… ты бы уехала. Вы с Игорем сдали бы эту квартиру, или меня… вы бы меня бросили! А я один не могу. Мне страшно одному!
— Тебе страшно? — голос Веры сорвался на крик, от которого зазвенели стекла в серванте. — А мне не страшно?! Я год не спала нормально! Я волосы крашу раз в месяц, потому что полностью седая! Я работу потеряла! Я выносила из-под тебя дерьмо, пока ты мог сам ходить в туалет! Ты украл у меня год жизни, папа! Ты убивал меня каждый день своей ложью!
Она развернулась и пошла в коридор. Вытащила из кладовки свой старый чемодан на колесиках. Распахнула молнию и начала сбрасывать туда свои немногочисленные вещи. Свитера, футболки, белье.
Отец стоял в дверях спальни. На своих двоих. Прямой, без всяких ходунков.
— Вера, остановись! — властно прикрикнул он, как в детстве. — Куда ты собралась? Я твой отец! Ты обязана…
— Я больше никому ничего не обязана, — отрезала она, застегивая чемодан.
Она достала из кармана телефон и набрала номер. Гудки длились недолго.
— Игорь? — голос Веры был холодным, как сталь. — Я согласна. Звони в свой пансионат. Бронируй место.
— Ого, — удивился брат. — Что случилось? Озарение?
— Да. Озарение. И начинай искать риелтора. Трешку сдаем.
Она сбросила вызов. Взяла ручку чемодана.
Михаил Петрович вдруг упал на колени прямо на голый линолеум. На этот раз по-настоящему.
— Веруня, доченька, не отдавай меня чужим людям! Прости меня, старого дурака! Я всё сам буду делать! Я полы мыть буду! Не бросай родного отца!
Он рыдал, цепляясь за колеса её чемодана. В его глазах был подлинный, животный ужас эгоиста, чья игра раскрылась.
Вера смотрела на него сверху вниз. Внутри нее что-то окончательно сломалось, перегорело и осыпалось пеплом. Там, где раньше билось чувство дочернего долга, осталась лишь звенящая пустота и инстинкт самосохранения.
— Раскладушку можешь выбросить, — тихо сказала она, выдергивая чемодан из его рук. — Завтра приедет Игорь с документами. Собирай вещи.
Она перешагнула порог и закрыла за собой дверь. В подъезде пахло жареной картошкой и чужой, нормальной жизнью. В которую она возвращалась.
