Коробка была большой. Тяжёлой. Лидия Ивановна держала её двумя руками — и я видела, как ей неудобно, как она переступает с ноги на ногу в нашей прихожей, но не ставит на пол, не просит помочь.
— Наташенька, с юбилеем, — сказала она.
Я взяла коробку. Она была обмотана белой бумагой, перевязана голубой лентой — аккуратно, по-старомодному. Лидия Ивановна всегда так упаковывала подарки. Сама. Никаких магазинных пакетов.
Мы прошли на кухню. Сергей сидел у телевизора. Он не вышел поздороваться — не потому что грубил, просто не слышал. Я тогда так себе объясняла.
Я разрезала ленту. Внутри был сервиз: два бокала, два блюдца, две чашки, чайник. Белый фарфор с синим узором — гжель. Красивый. Очень красивый.
— На двоих, — сказала Лидия Ивановна тихо. — Для вас с Серёжей.
Я улыбнулась. Поблагодарила. Поставила чайник. Мы сидели втроём на моей кухне, пили чай из обычных кружек, и я всё думала: нужно достать новые, надо же попробовать. Но так и не достала.
Сергей зашёл на пять минут, поцеловал мать в щёку, сказал что-то про работу и снова ушёл. Мы с Лидией Ивановной просидели ещё час. Разговаривали про дачу, про внуков у её соседки, про цены на картошку.
Она уходила в десять. В прихожей надевала пальто — долго, неловко, не попадала в рукав. Я помогла. Она обернулась и посмотрела на меня. Долго. Молча.
Я тогда подумала: устала, пожилой человек, устала.
Потом закрыла дверь. И только тогда услышала из комнаты голос Сергея — он разговаривал по телефону. Смеялся.
Мы не разговаривали уже месяц. Он просто смеялся — и не со мной.
───⊰✫⊱───
Сервиз я поставила в шкаф.
Не потому что не нравился. Нравился. Просто было странно доставать его одной — не для двоих же пить чай с блюдца, не накрывать стол на двоих, когда за столом уже давно сидели двое чужих людей.
Так он и стоял. За стеклом, в глубине, за зимними скатертями.
Мы разошлись через полгода. Без скандала — просто в какой-то вторник Сергей собрал чемодан и уехал. Я не плакала тогда. Наверное, уже всё выплакала раньше — не знаю когда, не помню.
Лидия Ивановна позвонила на следующий день.
— Наташа, — сказала она. Голос был другой. — Ты как?
— Нормально, — ответила я.
Она помолчала. Потом сказала:
— Ты прости его. Он дурак. Мужчины — все дураки.
Я засмеялась. Она тоже засмеялась — коротко, почти беззвучно.
— Ты звони мне, — добавила она. — Слышишь? Звони.
Я звонила. Раза три или четыре в год — по праздникам, по привычке. Она всегда брала трубку. Всегда спрашивала как на работе, как здоровье, хватает ли на всё. Ни разу не сказала про Сергея. Ни разу не поставила меня и его рядом в одном предложении.
Я думала тогда: вот хороший человек. Умеет держаться.
Я не понимала, что она просто очень любила нас обоих. Отдельно. Каждого.
───⊰✫⊱───
Лидия Ивановна умерла в феврале. Тихо — легла спать и не проснулась. Золовка Вера позвонила мне утром — я не сразу поняла почему. Мы почти не общались после развода.
— Наташ, мама умерла ночью. Я подумала — ты должна знать.
Я сидела в коридоре прямо на полу. Долго. Потом встала, оделась, поехала.
На поминках я сидела за одним столом с Сергеем. Мы оба молчали. Говорили другие — вспоминали её, рассказывали. Я смотрела на фотографию на серванте: Лидия Ивановна молодая, улыбается, в летнем платье, на даче.
Она была живой на этой фотографии. Совсем живой.
Потом, когда все разошлись, Вера курила на балконе. Я вышла к ней.
— Знаешь, — сказала Вера, — она очень переживала за вас. Последние годы особенно. — Она затянулась. — Каждый раз говорила: лишь бы Наташа с Серёжей не разошлись. Лишь бы не разошлись.
Я не сразу ответила.
— Я не знала, — сказала я наконец.
— Она не хотела давить, — Вера пожала плечами. — Говорила: я не вправе. Это их жизнь.
Мы помолчали. Внизу шумели машины. Было холодно — февральский вечер, серый, тихий.
— Сервиз, — сказала я вдруг.
Вера посмотрела на меня.
— Она подарила мне сервиз на двоих. На пятидесятилетие. — Я не знала зачем это говорю. — Мы тогда уже не разговаривали с Серёжей. Но она подарила. На двоих.
Вера кивнула.
— Она долго его выбирала. Недели три. Я ещё спросила: зачем на двоих, Наташа же одна придёт. А она сказала: ничего, пусть будет. Пусть стоит.
Я смотрела на неё.
— Пусть стоит, — повторила Вера. — Она именно так и сказала.
───⊰✫⊱───
Домой я вернулась поздно. В прихожей разулась. Постояла в темноте. Потом прошла на кухню, включила свет, открыла шкаф.
Сервиз стоял там — за зимними скатертями, за стопкой старых полотенец. Белый фарфор, синий узор, голубая лента — я так и не сняла её, она просто слегка помялась за эти годы.
Я достала чашку. Одну. Поставила на стол.
Потом подумала — и достала вторую.
Поставила рядом.
Две чашки на пустом столе. Она выбирала их три недели.
Чайник закипел. Я налила. Обеим.
Сидела и смотрела на вторую чашку. На пар, который над ней поднимался — и медленно таял.
Лидия Ивановна не давила. Не говорила мне в лицо: держитесь, не расходитесь, у вас столько лет позади. Просто выбрала сервиз на двоих. Просто поставила голубую ленту. Просто сказала: пусть стоит.
Я не поняла тогда. Не разгадала.
Или не захотела разгадывать — потому что было проще сказать, что мы уже чужие, что всё кончено, что ничего не поделаешь.
Может, и правда ничего нельзя было поделать. Наверное.
Но иногда я думаю: вдруг можно было попробовать. Поговорить. Не в тот вечер — раньше. Намного раньше. Пока ещё не было этого молчания на месяц, этого смеха из комнаты, этого вторника с чемоданом.
Я не знаю.
Чай остыл. Во второй чашке тоже.
Я убрала сервиз обратно — аккуратно, как она упаковывала: каждую чашку отдельно, чайник в серединку. Закрыла дверцу.
Он теперь всегда будет стоять там. Я не продам его и не выброшу. Никогда.
Прощай, Лидия Ивановна. Прости, что не поняла раньше.
───⊰✫⊱───
Как вы думаете — можно ли было сохранить то, что давно треснуло? Или свекровь просто любила — и это всё, что она могла?
