Телефон лежал на тумбочке экраном вверх.
Я смотрела на него и ждала. Уже третий день.
В реанимацию меня не положили — сказали, не настолько критично.
Обычная палата, четыре кровати, казённые простыни с синим штампом.
Капельница в правой руке. Окно с решёткой — такие бывают
в старых корпусах.
Я позвонила Кате в первый раз ещё в скорой. Пока ехала.
Трубку не взяли.
Написала: Катя, мне плохо. Везут в больницу.
Она ответила через час. Сердечко. И: Мам, я на работе, потом.
Потом не наступило.
Я не хотела думать плохо. Говорила себе: молодые, занятые, своя жизнь.
Двадцать восемь лет — это не ребёнок уже. Это взрослая женщина
со своей квартирой, мужем, планами.
Просто не взяла трубку.
Но было одно слово, которое она повторяла с детства.
Когда хотела похвастаться перед подругами, когда звонила
в слезах после ссоры с мужем, когда нужна была моя карта
для оплаты чего-то срочного.
Мама всегда рядом.
Я лежала под капельницей и думала: интересно, она помнит,
что сама это придумала.
Скорую я вызвала сама.
Это важно — сама. Не потому что некому было позвонить.
Просто я привыкла не беспокоить.
Тридцать лет на заводе сначала, потом в бухгалтерии.
Одна растила Катю — муж ушёл когда ей было три.
Не пила, не гуляла — просто ушёл к другой, обычная история.
Я не плакала долго. Некогда было.
Катя росла в убеждении, что мама справляется.
Потому что мама всегда справлялась.
Заболело в среду вечером. Давление прыгнуло — я это чувствую,
у меня свой прибор, старенький, но точный. Двести сорок на сто десять.
Легла. Не помогло. Стало хуже.
Вызвала скорую. Открыла дверь. Легла обратно ждать.
Приехали минут через тридцать. Молодой фельдшер, серьёзный,
сделал укол, измерил ещё раз. Сказал — везём.
Я успела взять только сумку с документами. Телефон. Зарядку.
Ключи бросила на полку — привычка.
В лифте подумала: надо позвонить Кате.
На четвёртый день в палату пришёл Андрей.
Зять. Муж Кати.
Я не ждала — он появился в дверях неожиданно, в куртке,
с пакетом из Пятёрочки. Бананы, йогурты, сок в пакете.
Поставил на тумбочку. Сел на стул — тот, что у окна.
— Как вы тут? — спросил. Коротко. Как спрашивают про погоду.
— Нормально, — сказала я. — Капают второй день. Говорят,
ещё дней пять.
Он кивнул. Посмотрел на капельницу.
— Катя не смогла. У неё отчёт.
Я ничего не ответила. Взяла йогурт с тумбочки,
покрутила в руке. Клубника. Я не люблю клубнику.
Катя не помнит.
Соседка моя по палате — Тамара Ивановна, семьдесят два года,
перелом шейки бедра — лежала за шторкой и, кажется, дремала.
Андрей поговорил ещё немного. Спросил про врача,
про выписку, про таблетки. Я отвечала.
Он был вежливый. Он всегда вежливый.
Потом у него зазвонил телефон. Он вышел в коридор.
Я слышала — не специально, просто палата маленькая,
дверь он прикрыл неплотно.
— Да, был. Нормально всё. Нет, серьёзного ничего.
Пауза.
— Катя говорит — мать привыкла сама. Мы не мешаем.
Мать привыкла сама.
Я смотрела в потолок. Там было пятно от давней протечки —
бежевое, в форме неровного сапога. Я успела его хорошо изучить
за четыре дня.
Думала: вот оно как называется. Не мешаем.
Андрей вернулся. Улыбнулся. Сказал что скоро выпишут —
значит, всё хорошо. Попрощался. Ушёл.
Я слышала его шаги по коридору. Лифт. Тишина.
Пакет с йогуртами стоял на тумбочке.
Клубника. Три штуки. Катя не помнит что я не люблю клубнику.
Я не помню когда перестала её напоминать.
Тридцать лет я была рядом. На каждом шагу, на каждом повороте.
Первое слово. Первый класс. Первый мальчик — она плакала,
я сидела рядом и не спала до утра. Развод её — я взяла
отгул и приехала на следующий день с борщом и постельным бельём.
И ни разу не сказала: а теперь ты.
Может, в этом и было моё — не ошибка даже.
Просто моя часть.
Я думала: она же хорошая. Катя хорошая. Она просто не умеет.
Потому что я не научила.
Тамара Ивановна за шторкой шевельнулась.
— Дочка не приехала? — спросила тихо.
— Работа, — сказала я.
Она помолчала.
— У меня тоже работа была, — сказала она. — Всю жизнь.
Больше мы не говорили.
На шестой день температура поднялась.
Не критично — тридцать семь и восемь. Врач сказал: реакция,
бывает. Но выписку перенесли ещё на три дня.
Я позвонила Кате в девять утра.
Длинные гудки. Потом голос — автоответчик.
Написала сообщение:
Катя, выписку перенесли. Температура. Всё под контролем,
не беспокойся. Если сможешь — приедь. Не обязательно.
Последние два слова я написала и стёрла. Потом написала снова.
Не обязательно.
**Я написала «не обязательно» дочери, которую прошу приехать
в больницу.**
Телефон молчал.
За окном шёл снег — мелкий, февральский, тот что не ложится.
Машины внизу, голоса, чья-то жизнь.
Тамара Ивановна спала. Дышала ровно.
Я смотрела на её руки поверх одеяла — узловатые, в пятнах,
с обручальным кольцом которое уже не снималось.
У неё никто не приходил тоже. Она не жаловалась.
Раз в два дня звонила сама — коротко, по очереди.
Сын, потом невестка, потом снова сын. Говорила: хорошо,
хорошо, не приезжайте, далеко.
Я смотрела на её кольцо и думала о своём.
Я сняла своё давно. После развода. Убрала в шкатулку.
Шкатулка стоит на полке в спальне — деревянная, с выжженным
рисунком, Катя делала в третьем классе на уроке труда.
**Катя сделала шкатулку, в которой лежит моё обручальное кольцо.
Вот такие мы круги.**
Телефон так и не зазвонил.
В обед принесли гречку с котлетой. Я съела половину.
Тамара Ивановна съела всё — сказала, здесь кормят нормально,
она ела хуже.
— У вас есть кто-нибудь? — спросила она вдруг.
— Дочь, — сказала я.
Она кивнула. Не спросила больше ничего.
— Хорошо, — сказала она.
Хорошо.
Я не знала, как на это ответить.
На девятый день меня выписали.
Катя не приехала. Написала утром:
Мам, поздравляю! Такси вызови, я скину денег.
Я вызвала такси сама. Деньги не взяла.
Тамара Ивановна лежала в той же позе, когда я собирала вещи.
Смотрела как я складываю халат, тапочки, зарядку.
— Выписывают? — спросила она.
— Да.
— Хорошо, — сказала она. И добавила тихо: — Идите домой.
Я взяла сумку. Подошла к её кровати.
Не знаю зачем — просто подошла.
Взяла её руку — ту, с кольцом. Она не убрала.
— Поправляйтесь, — сказала я.
Она смотрела на меня долго. Потом сказала:
— Вы хорошая мать.
Я не ответила. Не могла.
Вышла в коридор. Дошла до лифта.
Нажала кнопку. Стояла.
**Слёзы текли сами — я их не вытирала. В коридоре никого не было.
Только запах больницы, хлорки и чего-то варёного с кухни.**
Лифт открылся. Я зашла.
Дома было тихо. Ключи лежали на полке — там, где я их бросила
девять дней назад. Всё на месте. Всё как было.
Я сняла куртку. Поставила чайник.
Телефон в сумке молчал.
Я достала шкатулку — деревянную, с выжженным рисунком.
Открыла. Кольцо лежало там, где я его оставила.
Закрыла. Поставила обратно на полку.
Чайник закипел.
Я налила чай. Села у окна.
За стеклом шёл снег — тот же февральский, мелкий.
Прощай, Катя.
Прости маму — что научила тебя не нуждаться в ней.
А вы как думаете — мать сама виновата, что дочь выросла такой?
Или есть дети, которых ничему не научишь?
