Валентина умерла в среду, в шесть утра.
Мне позвонила медсестра — не муж. Андрей в это время спал. Я разбудила его, сказала. Он кивнул, перевернулся на другой бок и попросил дать ему ещё полчаса.
Я стояла в дверях спальни и смотрела на его спину.
Мы были женаты пятнадцать лет. Из них — двенадцать я каждое лето ездила на дачу в Малаховку. Помогала Валентине копать, полоть, закатывать банки. Она была тяжёлым человеком — придиралась к тому, как я мою посуду, как развешиваю бельё, как разговариваю с её сыном. Андрей на даче почти не появлялся. Говорил: работа, устал, в другой раз.
Я думала — он просто не умеет быть рядом с матерью. Думала — это их давний конфликт, не мой.
А потом Валентина слегла.
Инсульт случился в феврале, прямо на кухне. Соседка вызвала скорую. Я узнала через три часа — снова не от Андрея, от его тётки. Он был в командировке. Или говорил, что в командировке.
В больницу я ездила через день. Валентина лежала тихая, непривычно маленькая. Смотрела в потолок. Однажды взяла меня за руку и не отпускала минут десять. Ничего не сказала. Просто держала.
Андрей навестил её три раза за два месяца.
Она умерла на семьдесят четвёртый день после инсульта. Я успела. Он — нет.
Похороны были в пятницу.
Андрей заказал скромно — венок, автобус, поминки в кафе у метро Выхино. Я не спорила. Собирала Валентинины вещи в больнице, звонила в ритуальную службу, договаривалась с батюшкой. Андрей в это время сидел в машине и разговаривал по телефону.
На кладбище было холодно. Конец марта, но снег ещё не сошёл — лежал серыми комьями между оградками. Валентинины соседки по даче плакали громче всех. Одна из них, Надежда Петровна, подошла ко мне и сжала руку:
— Ты для неё столько сделала. Она говорила.
Я не знала, что Валентина обо мне говорила. Мы никогда не были близки. Но эти слова что-то сдвинули — не сразу, чуть позже.
Андрей стоял у могилы с правильным выражением лица. Я смотрела на него и пыталась понять, что он чувствует. Ничего не поняла.
Нотариус принял нас через неделю после похорон.
Офис был на Таганке, на втором этаже старого дома. Узкая лестница, запах старой бумаги, деревянные перила. Я не понимала, зачем Андрей взял меня с собой. Он сказал: «Так надо, ты тоже семья.»
Нотариус — пожилая женщина в очках на цепочке — разложила бумаги и начала читать.
Я слушала вполуха. Думала о том, что надо забрать Валентинины банки с вареньем с дачи, пока не растащили соседи. Думала, что кошку её пристроила Надежда Петровна — и хорошо.
— Квартира на Профсоюзной, — сказала нотариус, — согласно завещанию, переходит к сыну.
Андрей кивнул. Спокойно, как будто это было само собой разумеющимся.
— А дача? — спросила я. Не знаю зачем. Просто спросила.
Нотариус посмотрела на меня поверх очков.
— Дача переоформлена три года назад. При жизни Валентины Михайловны. По договору дарения.
Я не сразу поняла.
— На кого переоформлена?
— На Андрея Сергеевича.
В кабинете было тихо. За окном шумела Таганка — машины, чей-то разговор на улице, голубь на подоконнике. Я смотрела на мужа. Он смотрел на бумаги.
— Ты знал, — сказала я.
— Марин, это просто формальность была. Мама сама предложила.
— Три года назад. Когда она была ещё здорова.
Он не ответил. Взял ручку и стал изучать следующую страницу.
Нотариус деликатно кашлянула и отвела взгляд.
Я сидела и думала о Валентине. О том, как она держала мою руку в больнице. О том, что двенадцать лет смотрела на меня как на чужую — а может, просто не знала, кому доверять. Может, мы обе не знали.
— Андрей, — сказала я тихо. — Ты ездил к ней три раза за два месяца.
— Я работал.
— Я тоже работала. И ездила через день.
Он поднял глаза. В них не было ни вины, ни злости. Только лёгкое раздражение — как будто я подняла неудобный вопрос не вовремя.
— Ну и что ты хочешь этим сказать?
Я не ответила. Потому что поняла: он не услышит. Не потому что глухой. Просто — не захочет.
На улице я остановилась у машины и не смогла сесть.
Андрей открыл дверь с водительской стороны. Ждал. Я стояла на тротуаре и смотрела на его руки, лежащие на крыше машины. Обычные руки. Обручальное кольцо — которое он иногда снимал в командировках и говорил, что так удобнее.
Пахло мартовской сыростью и выхлопными газами. Где-то рядом жарили что-то в уличной палатке — лук, тесто, масло. Странно, что я это почувствовала именно сейчас.
Я думала о даче в Малаховке. О том, как таскала вёдра с водой от колонки, потому что шланг не доставал до грядок. Валентина шла следом и говорила, что я держу ведро неправильно. Я злилась. Терпела. Думала: это ради мужа, ради семьи.
А он в это время уже оформил дачу на себя.
— Садись, холодно, — сказал Андрей.
Я посмотрела на него. На это лицо, которое я знала пятнадцать лет. На складку между бровями, которая появилась, когда ему что-то не нравилось. Сейчас не нравилась я.
— Ты ждал, — сказала я. — Ты всё это время просто ждал.
— Марина.
— Дачу забрал три года назад. Квартиру — сейчас.
— Это называется наследство. Это нормально.
— Нормально, — повторила я. Слово было странным на вкус. — А то, что к матери не ездил — это тоже нормально?
Он закрыл дверь машины.
— Ты хочешь скандала на улице?
Нет. Я не хотела скандала.
Я хотела понять, в какой момент пятнадцать лет превратились в ожидание. Его ожидание — пока умрёт мать. Моё ожидание — пока он станет другим.
Никто из нас не дождался.
Я взяла сумку покрепче.
Повернулась.
И пошла к метро.
Он звонил четыре раза, пока я ехала в метро.
Я смотрела на экран. Имя светилось — «Андрей». Поезд качался, напротив меня сидела женщина с сумками из Пятёрочки, рядом спал старик в шапке-ушанке. Обычный вечер, обычная жизнь.
На пятый звонок я взяла трубку.
— Ты где?
— Домой еду.
— Я стою у машины уже двадцать минут.
— Езжай сам.
Он помолчал.
— Марина, что происходит?
Я смотрела в чёрное окно вагона. В стекле отражалось моё лицо — усталое, без слёз. Мне не хотелось плакать. Мне хотелось тишины.
— Ничего не происходит, Андрей. Просто я поняла кое-что.
— Что ты поняла?
— Что мы оба терпели твою мать. Только у тебя была причина.
Он снова замолчал. Потом сказал:
— Ты несправедлива.
Может, и несправедлива.
Я положила трубку. За окном мелькали тёмные стены тоннеля.
Пятнадцать лет. Двенадцать из них — с вёдрами у колонки, с банками на зиму, с чужими претензиями. Я думала, что строю семью.
Оказывается, я просто была рядом.
А это разные вещи.
Она терпела ради семьи. Он — ради квартиры. Кто из них поступил хуже?
