Я узнала об этом от соседки. Не от мамы — от соседки с третьего этажа, которая думала, что я давно в курсе.
Пять лет я ухаживала за мамой одна. Брат живёт в том же городе, в двадцати минутах езды. Но всегда находилась причина не приехать — то работа, то жена приболела, то дети. Я не спорила. Думала: он просто такой. Думала: мама видит. Думала: это же семья, как-нибудь разберёмся.
Мама переписала квартиру на него. Потому что «он мужчина, ему семью кормить».
Я стояла в подъезде и не могла пошевелиться. Лампочка над головой мигала. Пахло сыростью. И я думала только одно: пять лет. Пять лет — и вот так.
Будильник я не ставила — просто просыпалась в половине седьмого сама. Тело привыкло.
Пока закипал чайник, звонила маме. Проверяла, как ночь прошла, нужно ли что купить по дороге. Мама обычно просила хлеб и кефир. Иногда добавляла — «и Серёже позвони, пусть зайдёт». Я говорила «хорошо» и не звонила. Уже давно не звонила.
Я думала, что он сам когда-нибудь одумается.
До маминой девятиэтажки десять минут пешком. Я шла всегда одной дорогой — мимо аптеки, мимо продуктового, через двор с качелями. Раньше я возила маму гулять по этому двору. Теперь мама не вставала без помощи.
На кухне я сразу брала тумбочку с таблетками. Утренние — голубые и белые, по схеме из блокнота. Мама лежала и смотрела в потолок, пока я накрывала ей на кровать. Каша, чай, таблетки. Каждый день одно и то же.
— Как спала? — спрашивала я.
— Ничего, — говорила мама. — Серёжа не звонил вчера?
— Не знаю, мам.
Она кивала и замолкала. Я убирала посуду, меняла бельё, проветривала комнату. К десяти мама засыпала снова. Я мыла пол, выбрасывала памперсы, вытирала пыль с тумбочки. Стопка таблеток на следующие три дня. Список для аптеки.
Это называлось «заехать на утро». Уходило часа три, иногда четыре.
Я позвонила Сергею в среду. Трубку не взял. Написала — «позвони, надо обсудить маму». Он ответил через два дня: «всё норм? у нас тут запара». Я не ответила. Думала — что тут ответишь.
Мы с Андреем детей не нажили — не получилось, а потом уже и не пытались. Наверное поэтому я так вцепилась в маму. Думала: вот моя семья, вот мой человек, вот для кого я нужна.
Домой в тот день я вернулась в восемь вечера. Андрей сидел на кухне с остывшим ужином.
— Ты ела? — спросил он.
— Там перекусила.
Он кивнул. Встал, убрал свою тарелку в раковину, ушёл в комнату. Телевизор включился.
Я сидела за столом и смотрела в окно. За стеной у соседей орал ребёнок. Я думала: хорошо им. Живут и не знают ничего.
Так прошла ещё одна среда. Ничем не отличалась от вторника. И от четверга тоже не отличалась.
Я думала, что это временно. Что мама поправится или хотя бы стабилизируется. Что Сергей в конце концов возьмёт трубку. Что Андрей подождёт.
Я вообще много чего думала.
Мама упала в феврале, ночью.
Я услышала телефон в половине третьего. Схватила трубку — мама говорила тихо, будто боялась разбудить соседей: «Ира, я упала, не могу встать». Я уже натягивала куртку.
Сергею позвонила по дороге. Трубку взял после пятого звонка.
— Мама упала. Едешь?
Пауза.
— Ира, у меня Наташа температурит. Не могу её одну оставить.
— Сергей, маме почти восемьдесят. Она на полу лежит.
— Ну ты же едешь. Справишься.
Я убрала телефон. Больше ничего не сказала.
Мама лежала у кровати, держалась за тумбочку. Напугана, но цела — ни перелома, ни ушиба серьёзного. Я подняла её, уложила, поправила подушку. Мама держала мою руку и молчала. Потом сказала:
— Серёжа не приехал?
— Нет, мам.
Она кивнула. Как будто знала заранее.
Я вернулась домой в пять утра. Три часа поспала — и снова к ней. Так было три дня подряд. На четвёртый день я взяла больничный на работе.
Думала — на неделю. Потом на две. Потом написала заявление за свой счёт.
Я думала, что это правильно. Что мама сейчас нестабильна, что нельзя её оставлять. Что я потом наверстаю — на работе поймут, Андрей потерпит, здоровье у меня есть.
Я привезла сумку с вещами и переехала к маме.
Андрей не стал спорить. Просто спросил:
— Надолго?
— Не знаю.
— Понятно, — сказал он и ушёл на кухню.
Я думала — он поймёт. Он же видит, какая ситуация. Он хороший человек, не маленький. Подождёт.
Жизнь у мамы была устроена. Я вставала в шесть, готовила, мыла, делала процедуры. Раз в неделю приходила участковая медсестра — посмотреть, поставить укол. Раз в месяц врач. Всё остальное — я.
Сергей позвонил через три недели после маминого падения. Спросил как мама. Я рассказала. Он сказал «ну держись» и повесил трубку. Больше не звонил.
По вечерам, когда мама засыпала, я сидела на кухне и смотрела в окно. Напротив горели чужие окна. Где-то ужинали, смотрели телевизор, ругались, смеялись. Жили своими жизнями.
Я думала: вот выправится мама, вот станет лучше — и я вернусь домой. Отосплюсь. Схожу с Андреем куда-нибудь. Займусь собой.
Только мама не выправлялась. Становилась тяжелее с каждым месяцем.
А я привыкла. И это, наверное, было самым страшным — что привыкла. Что перестала считать дни. Что стала называть маминой квартирой «домом».
Андрей пришёл в марте. Позвонил заранее — «зайду после работы». Я накрыла чай. Мама дремала в спальне.
Он сел за стол, посмотрел на меня. Долго молчал. Потом сказал:
— Ира. Ты здесь уже год.
— Я знаю.
— Дома ты бываешь раз в неделю. Иногда реже.
— Андрей, мама не может одна. Ты же понимаешь.
— Понимаю. — Он взял кружку, поставил обратно. — Только я тоже не могу так. Ты моя жена. Я тебя почти не вижу.
Я хотела сказать — потерпи ещё немного. Но немного уже было год назад. И полгода назад тоже было немного.
— Я не знаю, что ты хочешь от меня, — сказала я наконец.
— Я хочу, чтобы ты вернулась домой. Не насовсем — хотя бы иногда.
— А мама?
— А Сергей?
Мы помолчали. За стеной мама кашляла во сне.
— Поговори с ним, — сказал Андрей. — По-настоящему. Не «позвони когда сможешь». А жёстко.
Он ушёл. Я сидела и думала: он прав. Я пять лет молчала. Ждала. Считала, что Сергей сам должен понять. Только он не понял — потому что ему было удобно не понимать.
На следующий день я позвонила брату. Он взял трубку — редкость.
— Сергей, мне нужно с тобой поговорить.
— Слушаю.
— Я живу у мамы год. Ты не был здесь ни разу. Я хочу, чтобы ты приходил хотя бы раз в неделю. Давал мне выходной.
Пауза.
— Ира, ну ты же сама понимаешь — у меня работа, Наташа, всё это…
— Сергей. Ты живёшь в двадцати минутах.
— Ну и что. Ты справляешься.
— Потому что у меня нет выбора.
— Ну приходи, когда надо будет. Я зайду.
— Когда надо будет — значит никогда. Ты хоть раз пришёл когда надо было?
Он помолчал.
— Ира, ты на меня давишь.
— Да, — сказала я. — Давлю.
— Я постараюсь зайти на той неделе.
Не зашёл. Прошло три недели. Потом месяц.
Я перестала звонить. Думала — пусть сам. Думала — мама скажет ему. Мама его не трогала.
К лету я похудела на семь килограммов — сама не заметила, пока не увидела себя в зеркале в маминой прихожей. Посмотрела и прошла мимо. Некогда было останавливаться.
Андрей звонил раз в три-четыре дня. Разговоры стали короткими — «как ты», «нормально», «ладно». Однажды я заметила, что мы не разговаривали по-настоящему уже несколько месяцев. Когда это случилось — не помнила.
Я думала: главное, что мама рядом. Главное, что я успеваю. Главное, что держусь.
Держалась.
Надя с третьего этажа попалась мне в подъезде в конце октября.
Мы редко разговаривали — виделись в лифте, кивали друг другу. Но в тот раз она остановилась, посмотрела с какой-то осторожностью:
— Ира, ты держись. Тяжело, конечно, всё это.
— Да ничего, справляемся.
— Ну всё равно. Квартиру-то… — она запнулась. — Ты же в курсе?
Лампочка над нами мигнула.
— В курсе чего?
Надя поняла по моему лицу. Смутилась, стала говорить быстро — что слышала от другой соседки, что, может, напутала, что не хотела лезть не в своё дело. Я её уже не слушала.
Поднялась к маме. Зашла в комнату. Мама не спала — лежала, смотрела в окно.
— Мам, — сказала я. — Ты переписала квартиру на Сергея?
Она не удивилась. Не начала отрицать.
— Ира…
— Когда?
— В августе. Я хотела тебе сказать…
— Но не сказала.
Она молчала.
Я стояла у двери и смотрела на неё. На тумбочку с таблетками, которые я раскладываю каждые три дня. На поручни у кровати, которые мы с Андреем устанавливали вдвоём. На стопку чистого белья, которое я привезла вчера.
— Почему? — спросила я. Спокойно спросила, сама удивилась.
— Ну Серёжа мужчина. У него дети. Ему надо семью содержать. А ты… ты справляешься. Ты сильная.
Вот и всё.
Я сильная. Поэтому можно.
Я вышла на кухню. Закрыла дверь. Налила воды из-под крана, выпила. За окном было темно — ноябрь, в пять часов уже ночь. Горели окна в соседних домах. Где-то жили люди.
Я думала о пяти годах. О том, сколько ночей я провела здесь, а не дома. Сколько раз Андрей ужинал один. Сколько раз я не спала, потому что мама кашляла или не могла повернуться. Сколько раз набирала Сергея и слышала короткие гудки или короткие отговорки.
И о том, что мама всё это время знала. Видела. И решила — Серёжа мужчина.
Я собрала свою сумку. Куртка, телефон, ключи. Зашла в спальню. Мама смотрела на меня.
— Ира, ты куда?
— Домой.
— Но завтра мне нужно…
— Позвони Серёже, мам.
Я вышла.
Лифт спустился на первый этаж. В подъезде пахло сыростью. Надина дверь была закрыта.
Я шла по улице и не плакала. Не знаю почему. Просто шла.
Дома Андрей не ждал — его не было. Я позвонила. Он сказал «буду через час», ничего не спросил. Я сидела на нашей кухне — своей кухне — и смотрела на тёмное окно.
Он пришёл. Посмотрел на меня. Не спросил ничего, только налил чай и сел рядом.
Я думала — вот и всё. Пять лет. И даже «спасибо» никто не сказал.
Не потому что забыли.
Просто я сильная. Значит — само собой разумелось.
*А вы бы продолжали ухаживать после этого — или тоже ушли бы? Или, может, не надо было молчать все эти годы?*
*Если история отозвалась — поставьте лайк и подпишитесь. Здесь выходят рассказы о настоящей жизни.*
