Муж не работал пять лет. Говорил — ищет себя. Я верила.
Замужем мы двадцать шесть лет. Андрей всегда был «творческим» — так я это называла. В пятьдесят один год он наконец признался, что офисная жизнь его убивала. Я согласилась подождать. Думала — год, ну от силы два.
Прошло пять лет. Я вставала в шесть утра и ехала через весь город. Платила ипотеку, еду, коммуналку. Он изучал «ниши» и ходил на тренинги про пассивный доход. А потом я случайно увидела его телефон.
Там была Юля. И сообщение: «Ты единственная, кто в меня верит».
Андрей спал, когда я уходила.
Всегда спал. Будильник у меня звенел в шесть, я вставала на холодный пол, шла на кухню, пила кофе стоя у плиты — быстро, пока не остыл. За стеной было тихо. Там лежал он — под тёплым одеялом, с телефоном на тумбочке.
Я думала: ну и пусть. Раз уж так получилось.
Получилось вот как. Пять лет назад Андрей пришёл домой, сел на кухне и сказал, что уволился. Не предупредил. Просто: сел и сказал.
— Я не могу больше. Понимаешь? Я там умирал.
Я понимала. Видела, как он приходил серый, как замолкал на полуслове, как смотрел в телевизор, не видя экрана. Сказала: хорошо. Отдохни, найди что-то своё. Я справлюсь.
Справлялась.
Наша двушка на седьмом этаже — ипотека ещё на восемь лет. Плюс коммуналка, еда, телефоны. Я работала бухгалтером в строительной компании, зарплата нормальная, хватало. Только впритык. Только если не болеть, не ломаться, не позволять себе лишнего.
Андрей поначалу что-то делал. Рассылал резюме, ходил на собеседования, возвращался хмурый. «Не то». Потом записался на курс — «бизнес с нуля», двадцать тысяч. Я оплатила. Курс закончился, бизнеса не появилось, зато появился следующий курс — «мышление предпринимателя», пятнадцать тысяч. Я снова оплатила.
Я думала — вот, он ищет. Значит, двигается.
На третий год он перестал ходить на собеседования совсем. Сидел дома, читал книги — стопками, корешками наружу. «Богатый папа, бедный папа», «Думай и богатей», «7 навыков». Смотрел ролики на YouTube. Объяснял мне за ужином про «пассивный доход» и «точки роста». Я слушала.
— Ты понимаешь, — говорил он, — что большинство людей просто боятся выйти из зоны комфорта?
— Понимаю, — говорила я.
Сама я из зоны комфорта выходила каждое утро в шесть. Через пробки, через сломанный принтер в офисе, через квартальный отчёт и разговор с директором, который снова намекнул, что премии в этом квартале не будет.
Возвращалась домой — на кухне грязные кружки. Две, три, иногда четыре. Его. Ужин не сготовлен. Андрей за ноутбуком — «изучает нишу».
— Сейчас закончу, — говорил, не поворачиваясь.
Я молча ставила греться что было в холодильнике. Ела. Мыла посуду. Ложилась.
В ту пятницу я пришла домой позже обычного — задержалась, сдавала отчёт. Девять вечера, ноги гудели. На вешалке его куртка, в коридоре кроссовки. Значит, дома.
На кухне — три кружки и пустая пачка из-под печенья, которое я купила себе на неделю.
Андрей сидел в гостиной, в наушниках, смотрел что-то в ноутбук. Я остановилась в дверях. Он поднял голову.
— О, ты уже пришла.
— Уже, — сказала я. — Давно.
Он кивнул и снова посмотрел в экран.
Я стояла в дверях своей квартиры, в которую платила ипотеку девятый год, и думала: а когда, собственно, это должно было закончиться?
Я думала — год. Потом думала — два. Потом перестала думать про срок. Просто тянула. Просто ждала.
Пять лет.
Света сказала мне в понедельник, между первым и вторым кофе.
— Ира, он тебя использует.
Мы сидели в бухгалтерии, за соседними столами, как всегда. Я только открыла очередную папку с накладными, она — повернулась на стуле и сказала. Просто так. Без предисловий.
— Он ищет себя, — ответила я, не поднимая глаз.
— Пять лет, — сказала Света. — Пять лет он ищет. Ира, это не поиск. Это образ жизни.
Я захлопнула папку.
— Ты не знаешь Андрея.
— Знаю достаточно. Знаю, что ты зуб не лечишь третий месяц, потому что денег нет. Знаю, что в отпуск вы не ездили с двадцать первого года. Знаю, что на его тренинги деньги находятся.
Я ничего не ответила. Потому что крыть было нечем.
Домой в тот вечер ехала злая. На Свету злая, не на Андрея. Света лезет не в своё дело. Андрей — мой муж, наша жизнь, наши договорённости. Она не понимает. Они со своим Колей всю жизнь оба на зарплате, оба по накатанному — ей не понять, что значит рисковать, искать, пробовать.
Я думала: подождём ещё. Он же движется. Что-то же происходит.
Андрей был дома — за ноутбуком, как всегда. Я переоделась, зашла на кухню, начала готовить. Он крикнул из гостиной:
— Там в холодильнике сыр кончился, я не успел купить.
— Хорошо.
— И хлеба нет.
— Хорошо, Андрей.
Пауза.
— Ты чего такая?
— Никакая. Устала.
Он не вышел. Я готовила молча, слушала, как он смеётся чему-то в наушниках.
Его телефон лежал на краю стола. Экран загорелся — сообщение. Я не хотела смотреть. Просто рядом стояла, помешивала суп, и краем глаза увидела имя: «Юля».
Рука сама остановилась.
Я не взяла телефон. Не имею права. Мы так не делаем.
Но экран не погас сразу — и я успела прочитать первые слова: «Ты единственная, кто в меня верит…»
Суп кипел. Я смотрела на экран, который уже погас.
Потом выключила плиту. Вышла в коридор. Оделась. Сказала, что схожу за хлебом.
На улице был март, слякоть, фонари. Я дошла до магазина, взяла хлеб и сыр, расплатилась картой. Стояла у кассы и смотрела на чек.
Я думала: может, я неправильно прочитала. Может, это рабочее — какая-то Юля по делу. Может, это ничего не значит.
Я умею убеждать себя. Пять лет практики.
Пришла домой, поставила хлеб на стол. Андрей уже снял наушники, сидел с тарелкой.
— О, суп. Хорошо.
Я села напротив. Смотрела на него. Он ел и листал телефон. Тот самый телефон.
— Андрей.
— М?
— Как у тебя дела? В смысле — по работе. По твоим планам.
Он поднял глаза.
— Нормально. Прорабатываю одну идею. Там с партнёром вопрос решается.
— С каким партнёром?
— Ну, человек один. Познакомились на тренинге. Умная, понимает в теме.
Умная.
Я кивнула. Стала есть суп.
Я думала: ничего не значит. Это просто партнёр. По бизнесу.
Я очень хотела в это верить.
Неделю я молчала.
Убеждала себя: нет доказательств. Один раз мельком увидела чужое имя на экране — это не повод. Это паранойя. Андрей просто ищет партнёра по бизнесу, люди знакомятся на тренингах, это нормально.
Но по ночам не спала.
Лежала, смотрела в потолок, слушала его дыхание. Он спал спокойно. Всегда спал спокойно.
В субботу утром я решилась.
Он сидел с кофе, листал ленту. Я присела напротив.
— Андрей, мне нужно с тобой поговорить.
Он поднял глаза. Что-то в моём лице прочитал — отложил телефон.
— Слушаю.
— Пять лет, — сказала я. — Пять лет я одна плачу за всё. Ипотека, еда, коммуналка. Твои тренинги — тоже я. — Голос не дрогнул, я специально говорила медленно. — Мне нужно понять: когда что-то изменится? Конкретно. Не «скоро», не «прорабатываю» — а когда.
Андрей смотрел на меня. Потом откинулся на спинку стула.
— Значит, вот так.
— Что «вот так»?
— Я работаю. Ты не видишь этого — но я работаю. Каждый день. Это не просто так выглядит со стороны — сидит, ничего не делает. Я строю. Понимаешь? Строю.
— Андрей, пять лет…
— Ты всегда так. — Голос стал жёстче. — Всегда с этим давлением. Всегда с цифрами. Ты не веришь в меня. Ты никогда не верила.
Я опешила.
— Я пять лет тебя содержу.
— Ты пять лет мне это в лицо тычешь! — Он встал. — Думаешь, я не чувствую? Думаешь, приятно — каждый день знать, что ты считаешь каждую копейку и смотришь как на должника?
— Ты и есть…
— Договори. Договори, Ира.
Я не договорила. Сжала кулаки под столом.
— С тобой я задыхался, — сказал он тише. — Всегда. Ты не поддерживала. Ты терпела — и я это чувствовал. Разница, понимаешь? Между верить и терпеть.
Он вышел из кухни. Дверь в гостиную закрылась — не сильно, просто закрылась.
Я сидела за столом. Перед ним — его недопитый кофе.
Вечером позвонила Кате.
— Мам, привет. Что случилось?
— Ничего. Просто… как ты?
Помолчала. Потом всё-таки сказала — про разговор, про пять лет, про то, что не знает, что делать дальше.
Катя слушала. Потом вздохнула.
— Мам, ну ты же знаешь папу. Он такой. Ему нужно пространство. Ты всегда давила на него с этими деньгами.
— Катя, я плачу ипотеку.
— Я понимаю. Но он же не специально. Он старается.
Я не ответила.
— Мам, вы двадцать шесть лет вместе. Поговорите спокойно, без ультиматумов.
Я положила трубку.
Спокойно. Без ультиматумов.
Я думала: может, она права? Может, я действительно давила? Может, это я делала что-то не так — слишком много считала, слишком мало верила?
Ночью не спала снова. Лежала и думала про «ты единственная, кто в меня верит».
Кто-то верил. Просто не я.
На следующей неделе Андрей сказал, что уедет на три дня — «встреча с партнёром, обсуждаем проект». Назвал город. Я кивнула. Не спросила имени партнёра. Уже знала.
Он уехал в среду. Взял небольшую сумку — аккуратно собранную, без спешки.
У двери обернулся.
— Ира, я серьёзно говорю. Это важная встреча. Всё может поменяться.
— Хорошо, — сказала я.
Дверь закрылась.
Я стояла в коридоре нашей квартиры, за которую платила девятый год, и слушала, как стихают его шаги на лестнице.
Всё уже поменялось. Просто он ещё не сказал мне об этом вслух.
Он вернулся через три дня. Собрал вещи за час.
Я сидела на кухне, пила чай. Слышала, как он ходит по комнатам, открывает шкафы, возится с сумками. Не вышла. Руки держали кружку — просто чтобы было за что держаться.
Он зашёл на кухню. Поставил у двери большую сумку и рюкзак.
— Ира.
— Я слышу.
— Я ухожу. Совсем. — Пауза. — Это не из-за денег. Я хочу, чтобы ты понимала. Это про другое. Мне нужен человек, который верит.
Я смотрела в кружку.
— Ты нашёл.
Он не ответил. Потоптался у двери.
— Квартира твоя. Я ничего не требую.
— Благородно.
— Ира…
— Иди, Андрей.
Он ушёл. Дверь закрылась тихо — аккуратно, без хлопка. Даже это он сделал деликатно.
Я сидела ещё долго. Чай остыл. За окном темнело — март, рано темнеет. В гостиной осталась его стопка книг. Книги не взял. Наверное, уже прочитал всё, что нужно.
Прошёл год.
Ипотека осталась на мне. Ещё семь лет — если не будет форс-мажоров. Буду платить.
Катя звонит раз в неделю, иногда реже. Говорим о её делах — работа, парень, планы. Про отца упоминает мельком, по делу. Один раз сказала, что он «нашёл себя, наконец». Я сказала: хорошо.
Света на работе как-то спросила — как ты вообще. Я сказала: нормально. Она не стала уточнять.
Зуб я вылечила в августе. Записалась сама, дошла, оплатила. Восемь тысяч. Деньги были — впервые за долго не нужно было ни на что откладывать.
В ноябре от Кати узнала, что Юля ждёт ребёнка. Андрей будет отцом — в пятьдесят два года.
Я стояла у плиты. Помешивала суп. Рука не остановилась.
Я думала: вот оно. Вот что он искал. Нашёл себя — нового, с новой женщиной, с новой жизнью, которую начнёт сначала. А мне оставил ипотеку и двадцать шесть лет, из которых пять я оплачивала его поиск.
Сижу сейчас на кухне. Поздно. За окном темно — соседи уже погасили свет, только где-то далеко моргает фонарь.
Я думала, что поддерживаю. Думала — это называется любовь. Думала, что однажды он скажет: ты верила в меня, когда никто не верил.
Не сказал. Сказал другой женщине.
Двадцать шесть лет. Пять из них — его мечта за мои деньги.
А ребёнок будет не мой.
* * *
А вы бы ждали? Сколько — год, два, пять? Или сразу ставили бы условие?
Если узнали себя или подругу — поставьте и подпишитесь. Такие истории выходят каждую неделю.
