Скорая приехала минут через двадцать пять.
Я сидел в машине на парковке у торгового центра, держал руль двумя руками и ждал. Катя упала на гололёде — она сама позвонила мне, голос странный, сказала что нога. Я примчался, отдал её фельдшеру, а потом понял: страховой полис у неё в сумке, сумка у меня в руках, телефон разряжен.
Взял её телефон. Разблокированный — она не успела.
Я хотел найти номер поликлиники. Или подруги. Кого-нибудь, кто мог бы приехать и побыть рядом, пока я езжу за вещами.
Листал контакты. «Маша с работы» — не знаю такой Маши. Нажал случайно.
Открылась переписка.
Я не читал. Я просто увидел — потому что экран был большой, а буквы крупные.
«Скучаю. Когда?»
«Завтра не могу — муж дома.»
Я положил телефон на сиденье рядом. Экраном вниз. Так же, как она всегда клала его дома — на тумбочку, на стол, на подоконник. Всегда экраном вниз. Весь последний год.
Я думал — это просто привычка.
За стеклом машины шёл снег. Мелкий, противный, февральский. Фонарь над парковкой качался. Я смотрел на него и пытался вспомнить, когда именно она купила новые духи. Весной? Летом? И почему я тогда не спросил — зачем? Мы никуда не ходили. Она говорила: просто захотелось сменить.
Я поверил.
Семнадцать лет. Я поверил.
Фельдшер вышел из машины скорой, что-то сказал мне через стекло. Я не расслышал. Опустил окно.
— Перелом, везём в травму. Вы муж?
— Да, — сказал я.
— Вещи возьмёте?
— Да.
Я взял сумку. Телефон оставил на сиденье.
В больнице пахло хлоркой и казённым теплом.
Катю увезли на рентген. Я сидел в коридоре на пластиковом стуле и держал её сумку на коленях. Тёмно-синяя, кожаная, я дарил её три года назад на день рождения. Она тогда сказала: именно такую хотела.
Я думал об этом. Именно такую хотела — и о сумке это правда. А о чём ещё правда?
Из травмпункта вышла медсестра, спросила страховой. Я нашёл в кармашке сумки. Нашёл и кошелёк, и ключи, и губную помаду — незнакомую, не ту, которую она обычно покупала в «Магните». Бежевая коробочка с золотой полоской. Дорогая.
Я держал эту помаду минуты три. Потом положил обратно.
Позвонил с её телефона своей маме — попросил приехать в больницу, побыть. Потом сидел и смотрел в стену. Стена была бежевой. Крашеная, с потёртостью внизу.
Я стал вспоминать. Не переписку — я не читал переписку. Но год назад она и правда стала другой. Не хуже, не холоднее — просто другой. Появилась какая-то отдельность. Ходила на какие-то встречи с подругами — раньше редко, потом чаще. Иногда задерживалась.
Я не спрашивал. Мне было удобно не спрашивать.
Вот в чём штука: я и сам чувствовал, что что-то не так. Просто очень не хотел оказаться прав.
Катю привезли обратно в гипсе. Перелом лодыжки, шесть недель.
Я помог ей сесть на кушетку. Она морщилась от боли, держалась за мою руку. Рука была тёплая.
— Ты нашёл страховой? — спросила она.
— Нашёл.
— Спасибо, что приехал так быстро.
— Да.
Она посмотрела на меня. Что-то в моём лице, наверное, было не так.
— Гоша, ты чего?
— Всё нормально. Устал.
Она кивнула. Приняла объяснение. Катя всегда принимала мои объяснения — не потому что верила, а потому что так было проще. Я понял это только сейчас.
Я думал: надо сказать. Сейчас. Пока она здесь, пока никуда не денется. Открыть телефон, показать. Спросить прямо: кто такая Маша с работы?
Но вместо этого я пошёл за костылями. Попросил у медсестры. Подогнал машину к выходу. Помог Кате спуститься по ступенькам — она опиралась на моё плечо, и я держал её аккуратно, как держат что-то, что уже сломалось.
Дома она легла на диван. Я принёс воды, обезболивающее, подложил подушку под ногу.
— Что бы я без тебя делала, — сказала она тихо.
Я не ответил. Ушёл на кухню.
Поставил чайник. Смотрел как закипает.
Её телефон лежал на столе. Разряженный — она попросила зарядить. Я воткнул зарядку. Экран мигнул, появилось яблоко, потом — уведомления. Я не смотрел специально. Просто стоял рядом.
Одно уведомление было от «Маши с работы».
Как ты? Слышала, что упала. Переживаю за тебя ❤️
Я отошёл от стола. Сел на табуретку у окна. За окном было темно — восемь вечера, февраль.
Потом телефон снова мигнул. Сообщение в другом чате — переписка с подругой Лерой, с которой они дружат с института.
Кат, ты как? Он не заметил?
Я прочитал это один раз. И всё понял.
Он такой доверчивый — я это не читал, но я это знал. Знал, что она так думает. Потому что я и правда был доверчивым. Семнадцать лет я был доверчивым — и был рад этому, считал это хорошим качеством.
Потом стал думать: а может, она и не виновата целиком. Может, мы оба давно жили параллельно — она со своей жизнью, я со своей работой, со своими вечерними новостями и привычкой засыпать в десять. Может, она пыталась что-то сказать, а я не слышал. Я вообще хорошо слышу только то, что хочу услышать.
Но это не про сейчас. Это потом можно думать. Сейчас — другое.
Я встал. Вылил кипяток в раковину. Чай варить не стал.
Зашёл в комнату. Катя дремала — обезболивающее подействовало. Я постоял у двери минуту. Смотрел на неё.
Она не изменилась за эти семнадцать лет. Те же волосы, тот же профиль. Я помнил её в двадцать пять — она тогда смеялась всё время, громко, запрокидывая голову. Сейчас она спала, и лицо было спокойным.
Мне стало тихо внутри. Очень тихо. Не больно — пусто.
Я пошёл в спальню. Достал с антресоли дорожную сумку.
Сумка была старая, брезентовая, с поездки на Байкал — мы ездили туда на десятилетие свадьбы. Семь лет назад.
Из кухни пахло борщом — мы варили ещё вчера. Обычный запах. Обычный вечер.
Я клал вещи методично. Носки. Рубашки — штук пять. Джинсы. Зарядку для телефона. Бритву.
Из комнаты не было слышно ничего — Катя спала.
В прихожей стояли её костыли, прислонённые к стене. Новенькие, из больницы. Я смотрел на них — и думал, что она не сможет сейчас дойти до кухни без помощи. Что утром ей понадобится таблетка и стакан воды. Что она одна.
Левый костыль был чуть короче. Я заметил это ещё в больнице. Надо было сказать медсестре.
Я закрыл сумку.
Постоял в коридоре. Часы на стене — мы купили их на рынке в Измайлово, в первый год вместе. Они шли с тех пор. Тикали.
Я прошёл на кухню. Взял листок из блокнота. Написал:
Мама приедет завтра утром. Я её предупредил.
Таблетки на подоконнике, стакан на столе.
Звони если что-то срочное.
Посмотрел на написанное.
Зачеркнул «звони если что-то срочное». Написал просто:
Таблетки на подоконнике.
Положил листок на стол рядом с её телефоном. Телефон уже набрал заряд — экран светился.
Я не взял его в руки.
Закрыл дверь тихо. Замок щёлкнул.
На лестнице было холодно — у нас в девятиэтажке всегда холодно в подъезде зимой, батарею в этом году не починили. Я спустился пешком, не стал ждать лифт.
Во дворе стояла моя машина. Я сел, бросил сумку на заднее сиденье. Завёл двигатель. Прогревался минут пять, не уезжал.
— Так бывает, — сказал я вслух. Сам себе. В пустой машине.
Ни злости не было. Ни слёз. Ничего.
Просто семнадцать лет, и вот так.
Комнату я снял в тот же вечер — через приложение, однушка на Профсоюзной, хозяин согласился без залога. Я приехал в одиннадцать ночи, хозяин открыл дверь в халате, показал где ключи. Квартира пахла чужой жизнью — чьи-то духи, чья-то еда, чьи-то стены.
Я лёг на диван не раздеваясь.
Катя позвонила в час ночи. Я смотрел на экран. Не взял.
Потом написала сообщение:
Гоша, где ты? Мне нужна таблетка, я не могу дойти.
Пожалуйста.
Я написал в ответ маме — она ответила быстро, сказала что уже едет.
Телефон замолчал. Я лежал и смотрел в потолок. Потолок был белый с трещиной — длинная, наискосок. Кто-то здесь жил до меня. Ложился вот так же и смотрел в эту трещину.
Я думал о том, что она, наверное, не знала как сказать. Что, может, и сама не хотела этого — так получилось. Я думал об этом не чтобы простить — просто так думал, потому что больше было нечем заполнить тишину.
Семнадцать лет. Я не знаю, в какой момент мы потеряли друг друга. Может, она знает. Может, нет. Может, никакого конкретного момента не было — просто уходило понемногу, как вода из крана, который не закрыли до конца. Тихо. Незаметно. Пока не посмотришь — и уже пусто.
Наутро я позвонил адвокату. Номер взял у товарища по работе — тот разводился два года назад, сказал: хороший специалист, не тянет. В трубке был деловой голос, спросил про имущество, про детей — детей у нас не было. Я отвечал коротко.
После звонка встал, умылся. Посмотрел на себя в зеркало над раковиной — маленькое, в трещинах по краю.
Сорок пять лет. Дорожная сумка. Однушка с чужим запахом.
И ощущение, что я наконец знаю правду. Всю. Не только про Катю — про себя тоже.
Я не уходил от неё. Я не хотел знать — и поэтому оставался. Это разные вещи.
Теперь я знаю.
Он поступил правильно или всё-таки перегнул — ушёл молча, без разговора? Или разговор уже ничего не изменил бы?
